МОЙ БРАТ УБИТ?  

              

 Мелькнуло и нам из-за туч солнышко – Лёня успел получить долгожданную весть. Папу, хотя и смертельно

больного, хотя и без права жить у себя дома, хотя и не признав его невиновным в антисоветской агитации 

(ст.  58-10)  вернули из лагеря.

      Из письма от 6 августа 1943:
« Дорогие мама, папа и Ромуська!
Как давно не испытывал уже я радости писать подобным образом. Если бы вы знали, как я счастлив, что всё,

наконец, уладилось! Целую дорогих маму, папу и Ромуську.»
    
     Но через месяц письма от Лёни прервались. Мы ждали. Тревоги сменялись надеждами, и, когда сил не осталось,

мама написала командиру воинской части «Полевая почта № 03594». Ответа не было, и она начала писать одну

мольбу за другой в медсанбаты, Бюро учёта потерь… Спустя несколько месяцев пошли стандартные полоски-

ответы: «Не поступал», «не числится», «не располагаем»… Пришло и два маленьких письма, из которых следовало,

что был тяжёлый бой, никого в живых, вплоть до командиров рот, не осталось, поле боя осталось за врагом,

раненных и убитых не подбирали...

     Лёня исчез.
     Пережив тюрьму (полгода в одиночке НКВД, добивавшегося признания в антисоветской деятельности

от 13-летнего школьника, активиста спортивных, литературных, оборонных и других кружков и обществ),

пройдя через побег на фронт, голод, унижения, ранение, многократно искавшую его смерть от стремительного

раскалённого металла – вдруг исчезнуть?

     Прочитав великие книги, постигнув божественную силу разума, познав наслаждение свободой движения,

услышав в себе восходящую музыку поэзии, предчувствуя любовь, так полно вложив молодость в будущую,

конечно, яркую и полезную для людей жизнь – и внезапно исчезнуть?
     Единственный брат, единственный родной человек, предназначенный стать моей опорой после неизбежного

ухода родителей... Всё оборвалось. Всё естественное – разрушилось. С этого момента горькое сознание

несправедливости, безысходности, обиды и боли навсегда засело во мне.

     И с течением лет, отходя всё дальше от этого рубежа, чувство горя, потери, разрыва не ослабевало. Лёня

продолжал жить во мне, присутствовать над моей жизнью... И всегда подавать крепкую руку в отчаянных ситуациях.

     Не раз, оплёванный и униженный разными начальниками и инстанциями, я, случайно взглянув на фото, вдруг

замечал, как твёрже сжимались губы родного лица, как требовательно и настойчиво он смотрел мне в глаза, его

голос звучал во мне:   «Я не успел, я всё отдал за жизнь, что же споткнулся перед малым, ты должен...»

     Мой брат исчез. И многие годы после этого, когда улавливала мама любой слух, что кто-то где-то нашёлся,

она снова в надежде и отчаянии писала в старые и новые адреса, и продолжались ответы: «В погибших, раненых и пропавших без вести – не числится».

В этих отписках ясно читалось: «А кто вы такие? Нет имени вашего сына среди честных бойцов».
     Снова страна, за которую отдал жизнь юноша, продолжала преследовать его, подозревала нашу семью теперь

уже не в соучастии в тайной организации, не в антисоветской агитации – в предательстве. Преувеличиваю? Нет.

Известно, что несчастные наши солдаты, попавшие в плен и выжившие там, после «освобождения» направлялись прямёхонько в лагеря.
     Лишь спустя много лет после войны, власти решились признать таких пропавших воинов, а, по существу, тысячи

и тысячи солдат, павших в передней линии боя (а Лёня командовал отделением автоматчиков, они шли впереди и

многие исчезали бесследно) – «пропавшими без вести».
     Так никогда мы и не получили никакого официального документа с выражением хотя бы соболезнования.

     Не оставляет меня мысль, что участь брата не была простым следствием кровавой войны.
     Лёня в своей короткой жизни сделал всё, что мог. Но к аттестату отличника средней школы, видимо, были приложены и другие «документы». Посмотрите, когда в начале войны он, 16-летний паренёк, пришёл рядовым бойцом в пожарную команду, уже через несколько недель эти простые и не шибко деликатные люди заметили его способности и грамотность.
     Неужели армейское начальство не разглядело, что этот солдат отличается от окружающих деревенских ребят?

Его общее развитие, владение английским (думаю, и немецким), призы на конкурсах математиков и физиков не делало логичным его направление в военное училище, использование в качестве переводчика, шифровальщика...?

     Понятно, в войне погибли тысячи его сверстников. Но понятно и другое – ему, как смертнику штрафного батальона, советская власть прочертила одну дорогу – на передовую. Вот он и попал сразу на фронт, был ранен, залечен и снова брошен в самое пекло, где погибал каждый.

     Через 36 лет я увидел места этих боёв. Дикие брянские леса, глинистые склоны у берегов реки Десны, огромные

крутые овраги, через которые чудом проползал наш "Москвич". С женой и младшим сыном мы оказались на квартире

в бедной семье израненного человека. Узнав, что приехали мы не за грибами, а разыскиваем следы погибшего брата, хозяева преобразились, нас кормили, старались помочь и, как ни отказывались, спать уложили на свою кровать,

а сами легли в прихожей на полу.
     Мы обошли ближние и дальние сёла. Все поиски были напрасными. Здесь стыли под осенними дождями обширные поля со следами траншей и едва заметными бугорками могил. Никто их не касался. Я понял, из тех, что шли в бой, погибли все.      Тяжкое волнение не оставляло меня. Сквозь напряжённую тишину казалось, что поросшие щетиной губы окопов

кричали – вот следы его последних отчаянных шагов, здесь песок впитал его кровь…

     В день отъезда забежала соседская девчушка и позвала нас ещё к одному соседу, который «что-то знает». Я зашёл

в избу. Навстречу поднялся ещё не старый, крепкий человек в сапогах. Он подтвердил, что возле своего дома сам

захоронил двух солдат, один из них был сержантом и не русским. Я вынул и показал ему фотокарточку Лёни.

Хозяин чуть вгляделся.
– Точно, этот!
Приобретя снова дар речи, я спросил:
– Какого роста был сержант?
– Да вот, как вы, такого же росточка.
– Нет, мой брат был на голову выше...
– Да, один был повыше.
     Он поспешил сказать, что с ними не было никаких вещей и документов. На другие вопросы он также легко менял ответы,

если оказывалось, что признаки не сходились. После первого шока стало ясно, что ничего определённого этот человек не

знает. Мы заехали на обратном пути в Брянск. Там сказали, что военкомат не даст разрешения на какую-либо экспертизу.

     Через 50 (!) лет после войны, в разгар «перестройки», когда, как уверяли, сменили всех в КГБ, а в партии к власти вышли новые либеральные кадры, они, проявляя чуткость к гуманным идеям, заводят «Всесоюзную Книгу Памяти», куда на основе «поисковой

работы» заносят имена погибших... А как насчёт пропавших без вести? Нет, «необходимо доказать, что воин действительно погиб и имеется заверенное свидетельство о факте смерти и месте захоронения и погребения» (пропал во время боя и 50 лет нет о нём известий – это ни о чём не говорит). Успокоившись, я написал в областную газету «Рабочий край»:
«Таким образом, всех павших за родину вы делите на две категории – полноценных и сомнительных, погибших без справки.

     Давайте, лучше с этой книгой подождём ещё 50 или 100 лет, пока окрепнут совесть и разум».
     А речь-то всего лишь шла о паре строк в книжке, на издание которой так и не нашлось бумаги.

     Перед отъездом в Израиль я прочитал, что в Москве начали многотомное издание «Последнее письмо с фронта». А у меня,

как раз, имеется такое. Списался с редактором, послал фото, воспоминания. Верные люди, которых просил проследить за

выпуском, сообщили, что за 10 лет вышло несколько томов, но до буквы «Т» - дело не дошло. Теперь и эти мои друзья ушли

из жизни. Государство Россия на такое не имеет денег. Вот на атомный ракетоносец – другое дело.
     По приезде в Израиль моя новая родина, для которой я и моя семья ничего ещё не сделали (и неизвестно было,

сумеем ли?)

опубликовала большой очерк «Лёня, ты слышишь, это я...» на сотню страниц со многими фотографиями, заботливо воспроизведёнными факсимиле писем и его, молчавшие до этого момента, стихи. Этот том распространяют по всему миру.
Правда, это получилось, как бы, случайно. Сколько подобных удивительных случаев и невероятных совпадений явилось нам здесь на Земле Израиля, которую хочется назвать гостеприимной, да она не считала нас за гостей – но возвратившимися из тяжелого распутья своими детьми.
. И я почувствовал какое-то облегчение, память о моём брате вышла из моего единственного хранилища – к людям.

Она всегда жила со мною
Загадкой вечною, больною,
Хоть закричи или зажмись,
Никем не читанная книга –
Его непрожитая жизнь.

 

Роман Трахтенберг, Реховот, Израиль