БАШЕННЫЙ СТРЕЛОК

                               Танкист Михаил Шистер 

   Весной  2008-года мне позвонил  один из авторов   популярного московского сайта «Я помню» Григории Койфман:
     - Могу  вас обрадовать, - сказал он, - в  израильском городе Арад    отыскался ваш однополчанин Михаил Шистер – бывший  танкист- башнёр 111-й танковой бригады. Вот его номер телефона.      Через несколько минут я услышал  бодрый голос Михаила. 
      Мой ровесник еще активно учавствует в жизни ветеранской организации города. А главное – его память сохранила до подробностей  этапы боевого пути 111-й Новоград- Волынской ордена Суворова бригады 25-го танкового корпуса.
     
На снимке: Михаил Шистер. 1942 г.
 
   На  долю башенного стрелка Михаила выпали жестокие сражения на Дуклинском перевале, форсирование рек Буг, Висла, Губенская операция в окружении,   штурм Берлина и освобождение Праги. 
    Ниже приводится рассказ Михаила Шистера:                                                                                 
                 ---------------------------------------------------------------------- 
 
     В начале мая 1943 года  нам объявили, что через неделю едем на фронт.
 Ждем отправки.  И тут к маршевому батальону прибыл офицер – «покупатель» из Саратова с 31-го учебного танкового полка, и стал   «вербовать» желающих  в танкисты. Два моих близких друга Володя Текушин  и Саша Тюрьморезов, оба кубанские казаки,  пошли и записались. Спрашивают меня: – «А ты чего стоишь?». Я ответил – «Не пойду, потом скажут  - жид от фронта увильнуть хочет» -«Да брось ты,  охота тебе пушку на горбу таскать? А так хоть в танке воевать будем, не своими ногами землю топтать.
Пошли с нами!».
    Привезли нас  в учебный полк в Саратов, УТП находился рядом с Саратовским танковым училищем. Курс подготовки длился шесть месяцев, за это время мы сделали полную ротацию на все танковые специальности, каждый из нас мог  воевать как башнер, механик  - водитель или как стрелок - радист. Наш набор был первым, получившим столь долгую подготовку, до нас танкистов выпускали на фронт через 3-4 месяца.
    Потом мы сидели в резерве, ждали танки с нижнетагильского конвейера, и только в марте 1944 года  наша маршевая танковая рота погрузилась с танками Т-34/76 на платформы и отправилась на фронт.
     Командир танка младший лейтенант Подопригора, механик – водитель   Синилов, бывший тракторист, стрелок – радист  парень из Энгельса Ваня Палец, и я  - башнер. Дядя Синилова был большим начальником, генералом и  военным комендантом Москвы.
    Разгружался  наш эшелон в Дубно.  Синилов  - опытный механик- водитель, лично согнал все танки роты  с платформ. Дали приказ на движение. Прибыли в какой-то лес, на опушке  которого закопали  танки в землю, только башни торчали.  Попали мы в 111-ю танковую бригаду. Появилось начальство, стали разбирать танки по батальонам. Я попал в 1-ую роту  1-го танкового  батальона.
        В Дубно всего  за несколько дней до  нашего прибытия   1-й танковый батальон потерял в ночном бою четыре танка  с экипажами взвода лейтенанта Кравченко. Я не предполагал, что  вскоре  мне придется участвовать в освобождении Луцка, где  в июне 41-го года встретил первый день войны.
      Синилова от нас сразу забрали, вместо него прислали нового механика- водителя  Михалева, потом сменили «старого» радиста на Ивана Пичугина,  а лейтенант Подопригора  еще по дороге на фронт куда-то «испарился». Командиром моего танка стал лейтенант Борисов, но вскоре его заменил лейтенант Владимир  Плетнев. У нас, что интересно,   почти не было постоянных по составу экипажей, все время  происходили замены, то кто-то ранен или убит, то весь экипаж после того как их  танк сгорел  или был подбит, становился «безлошадным», и каждый танкист  ждал  свободной вакансии в другом, еще воюющем  танке,  или - пока придет новая техника .
     Нашим командиром бригады был полковник Исаак Наумович Грановский. Человек смелый, уважаемый всеми танкистами. Он  лично ходил в бой на танке и, как  нам сразу рассказали  бывалые танкисты, на Курской дуге  прикрыл своим танком другой горящий танк, добиваемый немцами в упор, дал возможность экипажу выскочить  из  горящей машины и вывез  раненых  танкистов из-под огня.  Комбриг Грановский никогда не кричал, всегда был спокойным и хладнокровным. Поздней осенью он ушел на повышение,  возглавил штаб танкового  корпуса. На его место прибыл полковник  Иван Лукич Мироненко.
   Моим первым комбатом  был капитан Дидюн, но  в боях под Калишем    полковник Грановский забрал его к себе в  штаб корпуса, Новым комбатом стал молодой  капитан Новиков, «скрытый» еврей, ко мне он обращался  на идиш:  «А...Рабинович  миде бомбес» ( «Рабинович с бомбами»). Под конец войны я  был башнером в его командирском танке
       Однажды после войны я встретил бывшего командира  роты, тот удивился,узнав, что я  удержался в батальоне до конца войны:
      - Редкий случай, - сказал он, чтобы танкист провоевал больше года.
       Я же убедился, что  в экипажах встречались опытные танкисты, начинавшие воевать еще на Дону или под Прохоровкой, и оставались живы и здоровы. Таких, правда, было немного,
 в нашем батальоне всего 3-4 человека. Механик Дмитрий Мазунин, воевавший с Курской дуги,   стрелок – радист  Рома Шахнович, киевский еврей, уже горевший в танке раз пять, в первый раз еще под Сталинградом,  и ничего, выжил. Мы  - новички  с уважением  смотрели на ветеранов бригады, на   ордена и медали на их гимнастерках, и верили, что может и нас судьба сохранит в грядущих боях
      Наш корпус почти полтора месяца вел тяжелые бои под Губеном, и этот период для всех танкистов 111-й ТБр  запомнился особым ожесточенным накалом боев и весьма ощутимыми потерями. А  потом мы перешли в наступление,  захватили город, кажется Фрауштадт,  и пошли на Берлин, дальше нас развернули на Котбус. Остановились только под Прагой...
     Из всех боёв  мне особенно запомнился бой за город Каменка. Нам приказали ночью переправиться через реку  Буг по броду, найденному разведчиками и саперами, и отмеченному вешками, а в 3.00  выйти на исходные позиции,  и по сигналу ракеты  начать атаку.
    Но немцы не дураки, они  за ночь накатали  ложную дорогу к реке, поставили другие знаки, а  наши саперы в темноте не проверили, куда идут танки. Наш первый танк  подошел к ложному броду, и только  заехав в  реку,  сразу стал тонуть. Двое танкистов успели выскочить, но   были скошены  пулемётной очередью. Мы слышали, как немцы радостно  орали с высокого берега  –«Рус! Иван!  Куп-куп!».
   Атаку отложили.  На следующий день наш танк пошел через реку по другому броду, но механик Михалев заехал в  этот брод  на 2-й передаче и танк застрял прямо на середине реки. Он хотел переключить передачу на первую, и  двигатель заглох.  Танк лишь все глубже уходил в илистое дно реки. Командир танка Борисов  обматерил  неопытного Михалева и вызвал  по рации тягач.
      Пришел тягач, « тянул, надрывался,  пыхтел», но вытащить нас не смог.
А над водой уже только башня торчит. В танк хлынула вода. Командир кричит:– «Боеукладку наверх!». Мне пришлось нырять за каждым снарядом, вытащил  на трансмиссию все снаряды  и еще  «шаровый» пулемет и диски к нему. Ждем помощи, ремонтники обещали пригнать другой тягач. Я накинул на плечи трофейную немецкую плащ-палатку, взял автомат и пошел в ближайшую деревню. Вернулся с двумя бутылками самогонки, а на обратном пути нашел в камышах лодку с одним веслом, подогнал ее к танку. Выпили, согрелись, как-то скоротали время до вечера.
     К  берегу подошел БТР,  оттуда вылез лейтенант -пехотинец , с ним четыре автоматчика. Я их перевез на западный берег, и на высоком берегу, прямо перед нами, они заняли пустые, брошенные немцами окопы.
       Там  на другом берегу стояли оставленные  немцами  5-6 грузовых машин. Ночью, в тишине над рекой  слышу  совсем рядом немецкую речь.. Шепчу командиру – «Вон там немцы» - «Давай осколочным». Запрыгнули с ним назад в танк. Открутил колпачок у снаряда, дослал снаряд в орудие. Немцы уже вошли в воду, видимо знали, что где-то здесь имеется брод.
 И  когда до немцев оставалось  метров 50, я выпустил по ним штук семь снарядов. Они побежали от реки в сторону брошенных  грузовиков.  Одна из машин загорелась от взрыва снаряда, и пламя осветило окрестности. Немцы были видны, как на ладони. Добавили еще три снаряда по бегущим и очередью из пулемета с башни.   Крики  немцев быстро затихли.
   На рассвете подплыли на лодке  к правому берегу и нашли там  не меньше десяти   трупов.  Среди брошенных машин прятался один живой гитлеровец, который, завидев нас, вышел навстречу с поднятыми руками. Оказался поляк – фольксдойч. Кстати, этого пленного поляка оставили у нас в бригаде  и,  не удивляйтесь, где  - во взводе  разведки! Он  неоднократно шел в немецкий тыл в гитлеровской форме, впереди наших разведчиков,  отличился в боях и поисках. Погиб уже в зимнем наступлении.
         Вернулись к танку, жуем свой сухой паек, покормили и пленного фольксдойча. Днем через брод переправляется кавалерия, как тогда говорили – сабель двести. Подъезжает на коне  командир кавалеристов в звании майора  и  говорит:  «Нам приказали вон тот лесок прочесать. Если я зеленую ракету дам, огоньком поддержите?» - «Давай, поможем, но  только навесным, мы ствол поднимем». Потом по  сигналу этого майора, мы дали десять снарядов по лесу, по указанной им  цели. Конники возвращаются назад, гонят перед собой большую колонну пленных, говорят, что мы молодцы, точно попали.
        На следующую ночь к танку прибило бревно, а на нем сверху аккуратно сложена немецкая  форма, лежат офицерские документы и дамский браунинг, видимо, кто-то из немцев, спасаясь от окружения, таким способом, пытался переплыть через реку , да не получилось . Взял  я себе браунинг, но его у меня потом помпохоз выпросил.
       Так мы просидели посреди реки еще долго. Только на четвертый день  пришел тягач с лебедкой  и нас  наконец-то вытащили!
      Мы  догнали свой батальон. Ожидали, что нас сурово накажут, а СМЕРШ расценит случай с танком, как намеренное уклонение от боя.  Но в свежем номере  корпусной газеты «За Родину» читаем заметку,  в которой говорится, что благодаря нашим  смелым и решительным действиям была сорвана попытка немцев прорваться из окружения,  В итоге, наши мотострелки и   действующие совместно с ними кавалеристы, захватили  в плен свыше  одной тысячи немецких  военнослужащих.  Вот так... А мы уже по себе панихиду заказывали... Командиру танка вручили орден Красной Звезды, стрелку – радисту – орден Славы 3-й степени, а мне и Михалеву  - медали «За Отвагу».
.      Экипаж танка – это же, как одна семья. Иначе было нельзя. Тут речь не идет о взаимозаменяемости членов  экипажа, каждый из нас мог сесть за рычаги и сдвинуть танк с места или работать на рации 9-Р, а дело тут в следующем – каждый танкист должен был быть уверен, что его товарищ не бросит в горящем танке. Поэтому, в экипажах никогда не было  серьезных «внутренних конфликтов»,  общая судьба и возможная  гибель связывала  танковые экипажи  крепкими  узами фронтовой дружбы, не взирая на сам факт, когда  и кто пришел в экипаж. Мы понимали друг друга с полуслова.
      Я в конце апреля 1945 года  выскочил из горящего танка целым, меня сразу в другой экипаж, в котором был некомплект, я не успел даже толком узнать, как  всех  звать – величать ( они в батальон прибыли всего неделю тому назад), и  мы  пошли в повторную атаку. Мне пуля в руку попала, товарищ перевязал, спрашиваю его, как тебя зовут, а грохот такой стоит,  он кричит в ответ, но ничего не слышно. С санбата вернулся, тогда с ним и познакомились.
   После Буга    111-я танковая бригада шла через Польшу к Дукле. Вспоминается бой за город Петракув, а дальше шла станция Кросно рядом с перевалом. Нам сказали, что мы дожны сделать прорыв для  армии генерала Свободы. Но чехословаки были наполовину «липовыми».
      Помню, идут несколько чехов в  форме английского образца, и матерятся по-русски. Мы их спрашиваем –«Эй, славяне, где русский язык учили?». Отвечают- «Да свои мы, с Сибири, нас просто  к генералу Свободе  служить отправили». Идут еще  двое «чехов», говорят на идише.
      Пехота ворвалась в Кросно. На станции стояли эшелоны с подарками солдатам вермахта, цистерны со спиртом.  Все перепились, и немцы в контратаке  быстро  всех  до единого перебили .  А  затем  выбили пьяных пехотинцев из другой части  города.
      Нас послали брать Кросно  во второй раз, и  когда  увидели , что немцы с нашими на станции сотворили,  сразу стали их безжалостно давить и убивать, в плен в тот день никто никого не брал... Петракув мы брали в начале сорок пятого года.
     По рации приказ –«Вперед!».  Перед нами высота, с нее бьют орудия, мы остановились, ведем огонь с места по огневым точкам. Справа от нас подорвался танк. Слышим, среди всего гула и грохота, чей - то слабый крик – «Братцы, помогите!»  По голосу узнали старшего лейтенанта Ларцева, командира взвода. Командир экипажа говорит радисту: – «Давай, попробуй вытащить» . А там снаружи огонь страшный, жуткий,  пули  по башне так и  цокают. Радист головой мотает  -  нет, мол, не пойду. Я выпрыгнул через верхний люк, подбежал к танку Ларцева. Его танк уже начал гореть.  Экипаж  сумел выскочить, но их сразу постреляли немецкие снайперы.  Все кроме Ларцева  лежали мертвые рядом с танком. Ларцев повис в люке, снайперская разрывная  пуля попала ему в пах и, перебив кости, вышла в спине.
      Я его стащил с танка и  поволок  в ближайшую воронку . Двумя индивидуальными пакетами стал  его перевязывать. Кругом пули свистят, из воронки не высунуться. Ларцев был  крепкий парень, белокурый и голубоглазый красавец, в танкисты он попал после переподготовки  из политработников. Я его перевязываю. Он весь бледный, успел только сказать: –«Ничего, мы еще на сцене будем выступать», и потерял сознание.  Потащил  его к танку, стали затаскивать   Ларцева  внутрь через люк механика - водителя. За моей спиной еще один взрыв, я  оглянулся, а это взлетел на воздух танк Т-34 , стоявший в тридцати метрах впереди нас. Я еще не успел проводить взглядом оторванную башню, как раздался  еще один взрыв …резкая боль и я сразу отключился. Очнулся уже в танке. Оказывается, я ранен в ноги осколками снаряда. По рации сообщили, чтобы прислали санинструктора. Танк отошел на 50 метров назад.
    Меня и Ларцева «выгрузили» из танка и наш батальонный фельдшер Зоя Зимина заново нас перебинтовала, укрываясь в воронке.  Потом  санитары вынесли нас к машине. Я лежал в  полевом  госпитале, оттуда меня  хотели отправить дальше в тыл, поскольку осколки так и оставались в ногах. Я сумел уговорить врача оставить меня в армейском  госпитале, чтобы иметь возможность вернуться в свою часть.
    Ребята мне написали, что за спасение командира меня наградили  второй медалью
 «За Отвагу». О  дальнейшей судьбе Ларцева никто ничего не знал.
       Через много лет после войны, когда ветераны 25-го танкового корпуса решили собраться на свою первую  послевоенную встречу,  вместе с приглашением, каждому разослали списки найденых однополчан с адресами. И среди имен  вижу - «подполковник Ларцев». Я сразу написал ему письмо. Но ответил мне не Николай Ларцев, а я его родной брат Вениамин Федорович Ларцев, также воевавший в нашем корпусе.  Он написал, что его брат, старший лейтенант Н.Ф. Ларцев,  скончался  в госпитале от полученных ран и похоронен в приграничном городе Перемышль...
     Я вернулся в бригаду, прибыл в свой батальон, а мне говорят: –«Сгорел твой экипаж, только Пичугин живой остался». Оказывается, в следующем бою, там же на Дукле, мой танк направили в разведку, и он  попал в танковую  засаду, рация вышла из строя. Подбитый танк вел огонь с места, и командир, лейтенант  Плетнев,   послал стрелка-радиста Пичугина предупредить своих о засаде. Ваня  Пичугин взял автомат, гранаты,  и прорвался  к нам с боем , а экипаж погиб.  Снаряд с «тигра» попал прямо в боеукладку, и танк взорвался. Был убит и Миша Носов, башнер, который пришел в экипаж на мою замену... Пошел искать  своего друга Володю Текушина, а мне говорят – ранен он, в госпиталь отправили...
   Второй раз  меня  ранило в Польше 9-го февраля  1945 года.. .Уже после удачного боя, мы остановились в каком-то селе, и я с радистом вылезли из башни на броню подать бочонок с маслом. И тут сзади из двухэтажного  дома  автоматная очередь... Мне прострелило обе ноги. Развернули пушку, выпустили по дому  несколько снарядов, потом ребята пошли проверять дом, а там у окна лежит убитый немец, это он ,сволочь, мне в спину стрелял.
      Отвезли в госпиталь, в палате все тяжелораненые, только один я передвигался, настроение   у всех подавленное. Я вышел на костылях в «самоволку» в город, зашел в костел и познакомился там с органистом, молодым парнем, поляком.  Он сказал, что у него есть аккордеон, и я уговорил его прийти к нам в палату поиграть для ребят. Он приходил каждый день,  часами играл нам различные мелодии, и благодаря его музыке, многие раненые  воспряли духом, к нам снова вернулся интерес к жизни. 
      Но прошел где-то месяц, и нам объявляют, что идущих на поправку  должны отправить в батальон выздоравливающих,  на армейскую пересылку, а оттуда, иди  знай, куда попадешь. Смотрю, идут три «студебеккера» с эмблемой нашего корпуса. Бросился, как был, в госпитальном халате  наперерез, а в одной из машин знакомый водитель. Говорю ему:– Браток, подожди, у меня форма под матрасом спрятана, я мигом обернусь. Так вот и  сбежал из госпиталя. Доехали  уже  ночью до бригады, спрашиваю в штабе: – Где первый батальон? Отвечают -  Иди вдоль железнодорожного  полотна, это километра четыре отсюда. Со мной в батальон направлялись наш «сын полка» и незнакомый лейтенант. Они идут поверху  по шпалам, я пошел внизу по обочине под насыпью. Смотрю, впереди костерок, и стоит  возле него немец с автоматом, караулит спящих товарищей, а на земле много «фрицев» отдыхает.
    Успел крикнуть: – «Лейтенант! Назад ! Немцы!». По нам открыли огонь, но во тьме не попали. Пошли другой дорогой, добрались до батальона,  где встречает меня  комбат капитан Новиков:– «А...Рабинович  миде бомбес! Жив  курилка! Вовремя ты прибыл. Возьми винтовку у старшины, сейчас в тыл поедешь» - «В какой еще тыл, я же только оттуда!?» - «Пойдем, посмотришь».        Подводит к одному месту , а там стоят три гроба, крышки открыты, в двух лежат офицеры – лейтенанты, а в третьем мой товарищ Ваня Палец, с котором мы вместе были в одном экипаже еще в маршевой роте. Новиков  сказал :– «Повезешь хоронить, будешь сопровождать... Все равно ты «безлощадный», в батальоне всего пять танков осталось, для тебя экипажа пока нет». У нас одно время старались всех танкистов хоронить в районе Перемышля, там тыловые службы корпуса, если я не ошибаюсь, создали специальное кладбище для  танкистов и мотострелков из 25-го ТК. Поехал, гробы  поставили в кузов. По дороге к нам подсадили четырех полячек, три из них с нами разговаривают, а одна молчит, волком смотрит. Спрашиваем у ее подружек – Что с ней, чем мы ей не понравились? А полячки нам ответили так, будто обухом по голове ударили: –Ваши солдаты ее вчера изнасиловали...
        Свободное время у нас было только на переформировке, когда мы ждали прибытия  техники и пополнения в экипажи. Тогда собирались все вместе, пели песни под гармонь. У нас был связист по фамилии Трошин, великолепный   танцор, так он нам сам  концерты устраивал. Что пели? Да что угодно.  Начиная от «Вечернего звона», заканчивая  песней «Три танкиста». Ну и конечно, пели еще нашу   родную  «танкистскую» -
 
--Первая болванка попала прямо в лоб,
Радиста – пулеметчика загнала сразу в гроб.
Ударила вторая – лопнула броня,
Мелкими осколками поранила меня.
Механичек с башнером бинтуют раны мне,
А моя машина догорает  в стороне.
А наутро вызвал меня политотдел:
«Почему механик с машиной не сгорел?
А на это я им, тотчас  же говорю:
«В следующей атаке  обязательно сгорю!
   Ну, а припев  многие знают: – «Любо, братцы, любо, любо, братцы,  жить!
В танковой бригаде не приходиться тужить!»
..
   После демобилизации  поселился в Чернигове, работал слесарем, в СМУ, учился в техникуме, а потом до самой пенсии трудился техником в котельной теплосети. Женился в 1952 году, у меня сын и три внука. Старший внук недавно закончил службу в армии.
    А память о войне не отпускает меня. И раньше часто  война снилась и даже сейчас...
Я нередко достаю  фотографию, сделанную в мае 1945 года. На ней  многие танкисты нашего батальона, но некоторых ребят на снимке нет. Всматриваюсь вновь и вновь в лица ребят, и вспоминаю все пережитое.