БОЙЦЫ ОРЛИКОВСКОГО ЛЕСА                                                                                  
                                ПАРТИЗАН  АРОН  ШЕР
 
                                                   
         Арон родился 23-го февраля 1921 года в  Бердичеве. Отец был портным,. Старший брат - кадровый военный, до войны служил на Дальнем Востоке . Погиб в 1943 году при форсировании Днепра. Младший   - рабочий  в железнодорожном депо. 
     В 1935 году Арон окончил школу-семилетку и поступил  в техникум химического машиностроения. По завершению учебы  его направили на работу в конструкторский отдел завода "Красный прогресс".  Как и многие  сверстники, мечтал стать военным. Летом тридцать девятого года поехал поступать в Киевское училище связи (КУС)  имени Калинина. Конкурс был - 8 человек на место.  В свободное время от подготовки к очередным экзаменам и зачетам играл с друзьями в волейбол на спортплощадке техникума.
     Арон  был   парнем  атлетического сложения, заметно выделялся на фоне других. Как-то к нему  подошел  политрук Филлипов и, похлопав парня по плечу, сказал: «Нам нужны крепкие ребята» Возможно, это и сыграло свою роль. После экзаменов  Арон увидел свою фамилию в списке зачисленных на учебу.
      Курсантам   строго запрещалось рассказывать об изучаемых предметах. А это стрелковая подготовка, включающая стрельбу из новой винтовки СВТ, изучение  топографии, овладение всеми видами аппаратов связи, в том числе БОДО, СТ-35 и умения работать на них «вслепую». Вместе с тем курсанты носили петлицы красного цвета  и не скрывали, что учатся в КУС  Еще одна интересная деталь -  в училище был взвод служебных собак и голубиной связи.
      В середине июня сорок первого года выпускникам присвоили звания лейтенантов, и весь курс направили в приграничные западные округа.
      Арон Шер рассказывал, что  из  того выпуска  на войне редко кто уцелел. После войны  он встретил своего однокурсника Якова Самитера, пережившего немецкий плен, слышал еще об одном выжившем и все...
        Вечером 21 июня 1941 года Арон прибыл к месту службы в бывший польский город Ломжа, в отдельный дивизион связи 6-го Кавалерийского Казачьего Корпуса имени Сталина, находившегося в составе 10-й Армии. Ему указали место ночлега и сказали, что утром он должен вступить в командование военно-телеграфной станцией. А в четыре часа утра началась война...    
     Город на рассвете разбомбили . Многие солдаты, командиры метались по военному городку, не зная, что делать. Проволочную связь диверсанты еще ночью перерезали .
 К полудню командир дивизиона капитан Костромин собрал личный состав  и своей властью, отдал приказ отхода на восток. Шли колонной в сторону Гродно.   
      Уже на второй день  побросали в овраг все  аппараты и установки связи, предварительно сломав их.
      Не успев получить  личное оружие в части, Арон подобрал кем-то брошенный на дороге револьвер "наган". Уже 25 июня стало ясно, что дивизион  находится в полном окружении.  Колонна подвергалась частым бомбардировкам. Для устрашения немецкие пилоты  сбрасывали  на окруженцев не только бомбы, но и пустые бочки и плуги, издававшие жуткий  вой, сводивший с ума и парализующий волю людей. И  еще сбрасывали листовки с призывом сдаваться. Ни одной попытки организованного сопротивления, ни одной  воинской части, занявшей оборонительные рубежи. Переправлялись через Неман днем вплавь, под огнем немецких пулеметов. Вода в реке была красной от  крови
       Колонна таяла, как снег. Трудно было понять, кто убит, а кто ушел сдаваться в плен. Убитых никто не хоронил. Раненых оставляли у крестьян.
        К 8-му июля  от дивизиона осталось  около 50 человек. Голодные, измученные  они пробились  в Валовниковский лес, в 45 километрах юго-западнее Минска. В лесу прятались  тысячи красноармейцев и командиров двух разгромленных армий. Немцы непрерывно обстреливали лес из орудий и минометов. Многие из окруженцев  вставали с земли и уходили  сдаваться  в плен.
                                      Из рассказа Арона Шера:
    9 июля, утром, нас осталось всего 12 человек из дивизиона, десять красноармейцев, а из комсостава только двое: младший лейтенант Мамедов и я. В этот момент я увидел  группу  капитанов и майоров горячо обсуждающих, что делать дальше. Они обратились к тем, кто предпочитают смерть позорному плену, и приготовиться к атаке на прорыв, уничтожив свои комсомольские и партийные документы  .
   Это был не бой, а бойня, из которой нас прорвалось 5 человек.  Мы  и  немало подобных групп почти месяц  скитались по лесам, боясь заходить в села. Шли на юго-восток, голодали.  Кто-то оставался в селах, в "примаках", кто-то уходил в плен, исчерпав все физические и душевные силы,  Я был фанатичным патриотом, преданным советской власти до мозга костей, и решил идти до конца.
     8-го августа в районе местечка Гресск  мы попали в  засаду. Окружили нас в чистом поле,  Единственное, что я успел,  это сорвать с гимнастерки петлицы с лейтенантскими "кубиками".
    Немцы пригнали нас в деревню Пухово, на сборный пункт, а оттуда пешком в «преисподнюю» – так называли  Слуцкий лагерь военнопленных. Мне удалось скрыть, что я еврей, благодаря тому, что в свою часть прибыл за день до войны и "в списках не значился». Внешне я был похож на славянина, голубые глаза, русые волосы. Из листовок, и по рассказам , уже успевших побывать в плену и сбежать, я знал, что ожидает еврея, попадись он к немцам.
     Когда нас пригнали в Слуцк, на входе в лагерь был устроен "фильтр". Предатель, поволжский немец, ходивший в гимнастерке с интендантскими петлицами, обходил строй новоприбывших, зорко вглядываясь в лица пленных. Тех, на кого он указывал пальцем, выталкивали из строя и отводили в сторону. Евреев убивали сразу. Комсостав отправляли в отдельный "загон".
    Этот немец остановился передо мной и секунд десять вглядывался в моё лицо. Для меня эти секунды казались вечностью. За столами учетчики записывали личные данные поступивших пленных. Я назвался: "Максименко Иван Захарович, родом из Казани, рядовой красноармеец, украинец". По-украински я говорил без какого-либо акцента. Догола раздевали только пленных, во внешности которых были семитские черты. Одним словом, я проскочил этот "фильтр"
         А дальше... был лагерь.-сорок пять тысяч пленных.  Если в августе в лагере люди еще как-то держались, то в сентябре начался повальный мор. Пленным выдавали раз в три дня по  черпаку баланды.. От голода многие теряли рассудок...
         В ноябре в лагере были отмечены случаи трупоедения, каннибализма. Лежит еще неостывший труп, а уже с ноги кто-то срезал кусок мяса...
       Единственная возможность  хоть как-то выжить - это попасть на работу. Пленные толпились возле лагерных ворот,  надеясь, что их отберут  в рабочую команду.
      В  один из ноябрьских дней, охрана лагеря  "отсекла" от толпы пленных группу, в которой был и я. Нас 95  человек вывели за колючую проволоку, пересчитали,  построили в колонну и привели на окраину деревни Новодворцы, где  раньше были советские армейские склады. Нам сказали, что мы отныне бригада грузчиков и загнали в небольшой лагерь для военнопленных рядом с деревней. Предупредили, что за побег одного  будут расстреляны все.
    Мы разгружали машины и вагоны под строгим  присмотром конвоиров. Кормили нас все той же баландой. Нам - доходягам  пришлось таскать на себе мешки, каждый весом 110 килограмм. Тех, кто уже не мог работать, увозили из лагеря навсегда.
    Переводчиком на складах был расконвоированный военнопленный двадцатипятилетний Владимир Шпак. Я как-то заметил, что он тайно передает еду моему товарищу по плену Ивану Даниловичу Стрельцу, скрывавшему свое армейское звание политрука. Именно Стрелец сказал ему, что мне можно доверять. Шпак признался мне, что  он еврей и его настоящее имя Абрам Борисович Пак. Я тоже сказал ему наедине, что моя фамилия не Максименко, а Шер.
     Оказалось,  Шпак (Пак) состоит в подпольной организации Слуцка. Через несколько дней на дальних складах он устроил мне встречу с двумя подпольщиками: Александром Фоминым и Константином Станкевичем.  Разговор шёл о партизанах. Меня подпольщики предупредили, что в отряд, с которым они связаны, без оружия не берут.
     Мне  поручили организовать в лагере подпольную группу из надежных людей и готовиться к побегу. В  группу вошло  20 пленных, разбитых на четыре пятерки. Мы выжидали удобного момента для побега,
     Подпольщики через Шпака передали нам две гранаты. Мы сделали себе ножи. Шпак должен был уйти в лес вместе с нами.
     22-го ноября 1942 года  ночью мы  зарезали пятерых немцев в караулке, забрали у них оружие, проползли за конюшню и преодолели проволочное заграждения. Все 20 человек выбрались из лагеря и достигли леса, где нас ждал проводник от партизан.
      Он привел нас в Орликовский лес, в район Вызна, где базировался партизанский отряд "Дяди Васи", ставший  позднее партизанской бригадой им. Ленина, которой командовал капитан-пограничник Васильев.
      Мы по одному заходили в штабную  землянку. Я, как организатор группы и побега спустился в землянку  первым и лихо отрапортовал: "Лейтенант Арон Шер!", и,  сразу заметил, как изменились лица у некоторых командиров, сидевших напротив меня. Я понял, что совершил ошибку, лучше бы оставаться Максименко... Эти лица выражали одно – «да лучше бы ты погиб»..В землянке находились командир отряда Васильев, начальник штаба отряда имени Фрунзе Могилев Иван Михайлович, особист Боран-Сорока Григорий Степанович и комиссар отряда Иван Васильевич Зиберов, бывший учитель из Сибири.
      Я рассказал свою биографию.  Командиры, узнав, что я  окончил техникум и полный курс военного училища, поручили мне   боевое обучение новичков. А еще я наладил выпуск партизанской  газеты. В отряде был типографский шрифт, к тому же среди партизан  оказался бывший полиграфист. Через две недели вышел первый номер газеты "За Родину", которую мы  распространяли в окружающих сёлах.
     Шпака назначили командиром разведки отряда имени Фрунзе.
     Месяц ко мне присматривались, а потом Васильев поручил мне создать и возглавить отделение подрывников в отряде у Кочемарова. Я отобрал в  12 человек из тех, с кем  сбежал из лагеря. Позже ко мне попросилось еще пять человек.  Мы выплавляли тол из старых снарядов и мастерили самодельные мины.
     В начале 1943 года немецкие  каратели вместе с полицейскими подразделениями образовали "кольцо" -120 километров по периметру и проводили тактику "выжженной земли", прочесывая леса, в которых находились партизаны. Мы прорвались из окружения в Лунинецкий район и оказались в деревне Гаврильчицы.
    Как хорошо зарекомендовавший себя в боях, в том числе и при прорыве блокады, ранней весной сорок третьего года я был принят в партию.
    До определенного момента Васильев принимал к себе в отряд молодых евреев с оружием и без.  Потом, под влиянием комиссара  Зиберова в бригаду постепенно проникли антисемитские настроения, и евреи стали уходить в другие отряды, особенно  в отряд Ломейко, где отношение к ним  было хорошим, терпимым, без унижений, оскорблений, выстрелов в спину.
      Весной 1943 года после того как немцы закончили зачистку Пинских лесов, в отряд стали приходить большими группами крестьяне из уничтоженных карателями белорусских деревень, многие  со своим оружием.
     Приходили также  "примаки", осевшие по дальним лесным деревушкам и хуторам еще во время летнего отступления в сорок первом году или после побегов из лагерей.
      В мае 1943 года в Гричинском массиве была  установлена советская власть и меня назначили комендантом деревни Гоцк, где  мы провели первомайский партизанский парад. Там-же  начал действовать "бригадный военкомат". В отряды не только зачисляли желающих воевать с немцами, но и проводилась мобилизация. Численность отрядов все время менялась, а задачи  усложнялись.  
      Летом сорок третьего года в отряд вернулся со своими разведчиками Абрам Пак и сказал, что  немцы готовят к отправке эшелон из 18 вагонов с оружием и боеприпасами. Вечером в моей землянке собрались ребята из нашего и соседнего отряда и  обсудили   данные разведки и возможности проведения операции по подрыву эшелона.
      Взрывчатки у нас не было. Мы задумались, как   пустить этот поезд под откос.
      В углу сидел  пулеметчик Саша Мельников (Абрам Гарбуз), талантливый художник, и рисовал карандашом на листе бумаги портрет вернувшегося с задания партизана Иосифа Черниковича, местного партизана, уроженца Краснослободского района. Внешне Мельников оставался безучастным к нашему разговору, но когда наступила пауза, он, не отрываясь от рисования, сказал: "Чем спорить попусту, лучше подумайте, как свернуть эшелон". Именно так и сказал - свернуть, а не взорвать. И мелькнула мысль - "А что, если сделать примитивную переводную стрелку из двух рельсовых клиньев, прикрепленных захватами к основным рельсам". Ведь при помощи такой стрелки действительно можно "свернуть" состав под откос.
     Пришел я к нашему отрядному оружейному мастеру Жене Зелинскому, это был самородок –умелец в самом высоком смысле этого слова. Зелинский попросил меня начертить примерную схему стрелки, что-то сам дорисовал, подумал, и сказал: "Можно!".
      Мы вдвоем пошли докладывать наш план командиру, и тот дал добро на проведение операции. Женя ковал клинья в нашей кузне, а я был  подручным. Каждый клин весил примерно 16 килограмм. Мы ждали, когда Пак получит от наших агентов на станции точное время отправки эшелона. И когда это  выяснили,  я повел 10 своих подрывников к железнодорожной станции Люсино. С собой взяли ПТР. Пройдя через болотный и лесной массивы свыше 50 километров, ночью подобрались к железной дороге. Эшелон дожен был пройти еще до рассвета. Все были в  напряжении, ведь укрепить заранее клинья к рельсам  было нельзя, их могла обнаружить патрульная команда, которая с натренированными собаками  проверяла участки дороги перед следованием каждого поезда. Поэтому стрелку  надо было поставить быстро и незаметно, уже перед самым подходом эшелона.
   Когда заметили, что поезд приближается, мы тотчас поставили и закрепили стрелку, а сами скатились с насыпи, отползли и стали ждать... И вдруг, страшный грохот, скрежет, шипение пара и отчаяные крики потрясли всё вокруг. И как только мы несколько раз выстрелили из ПТРа по вагонам,   раздался  страшный взрыв, в небо взметнулся огромный столб пламени.  Видно, пуля из ПТР попала в вагон с боеприпасами. В конечном итоге сгорели все 18 вагонов... Мы смогли отойти в отряд без потерь.
     В любой  безвыходной  и сложной ситуации находили решение. Зимой 1943 года ударили сильнейшие морозы, замёрзло Маковское болото, это за Малыми Чучевичами. Если раньше  мы, идя на "железку", пересекали это  место в болотной жиже, то теперь все было сковано льдом.
В радиусе 100 метров от полотна железной дороги весь лес был вырублен, полностью открытое место, да и болото уже не могло нас замаскировать. Но приказ на подрыв  эшелона получен и его надо было  срочно выполнять.
     В голову пришла неожиданная мысль  пошить  из простыней  маскировочные халаты.
 В деревнях собрали несколько пар коньков, и ночью, как "белые призраки", на коньках незамеченными домчались до железнодорожного  полотна, установили заряд и подорвали эшелон.
      Были и случаи, что операции на железной дороге проводились силами всей бригады, а не отдельными подрывными группами. Весной 1943 года была проведена бригадная операция по захвату немецкого эшелона с продовольствием.
     В отрядах начался голод, и когда мы узнали, что немцы готовят отправку эшелона с продовольствием,  Васильев собрал весь командный состав и объявил, что на операцию пойдут два отряда - имени Фрунзе и имени Дзержинского. Наш отряд имени Фрунзе шел головным, а я со своим отделением находился впереди колонны. На рассвете   подошли к "железке".
    Здесь нам  предстояло заминировать дорогу, подорвать железнодорожный путь, остановить эшелон, продовольствие забрать, насколько возможно, а что на себе не унесем - уничтожить. Каждому взводу  выделили свой участок. Поскольку наш путь к дороге пролегал через топкое Маковское болото,  мы не могли воспользоваться гужевым или вьючным транспортом. Прошли между деревушками Маково и Большие Чучевичи. На привале ко мне подсел  начштаба Могилев:
  - Давай, Андрей, посидим, покурим, потолкуем – предложил он.
    По волнению  тревожным высказываниям Могилёва я понял, что он предчувствует беду, а интуиция  начштаба почти никогда не обманывала...
    Мы заняли позиции на исходном рубеже, согласно боевому приказу. Эшелон с продовольствием должен был двигаться третьим. Рассвет приближался. Я лежал в засаде рядом с командиром отряда Кочемаровым, и тут  появился командир бригады Васильев и  что-то шепнул на ухо Ивану Спиридоновичу, видимо вносил какие-то коррективы в намеченный план, в соответствии со сложившейся обстановкой. А затем, Васильев прижался  ухом к земле и показал нам знаком, не шуметь и не двигаться. Вскоре, справа от нас, донесся какой-то шум.   Шум этот оказался  топаньем ног, покашливанием и говором  большой группы людей, подгоняемых вооруженными полицаями ... Патрули прошли, шум затих. Нас никто не заметил. Затем наступила проверка №2. По дороге пошли патрули с собаками по два человека с каждой стороны полотна. Собаки были специально обучены на обнаружение заложенных мин. Но эта проверка прошла также благополучно, поскольку взрывчатку мы пока не закладывали. Прошло еще минут десять,  и послышался шум приближающегося поезда. Но это шел ложный состав "испытатель", впереди две платформы с песком, сзади паровоз. Своеобразная проверка пути: если мина заложена и сдетонирует, то урон минимальный. Поезд ушел к станции Люсино. Следующий эшелон должен быть нашим, именно тот, который мы так нетерпеливо ждали. Интервал по времени - не более пяти минут. Шепотом, по цепи, как "по ниточке", была передана команда - "Приготовиться!".
      Слева от нас к полотну  приблизилась  группа подрывников во главе с Леней Кизиком. Они быстро заложили мину под рельсы, протянули шнур и залегли в невысоком кустарнике рядом с дорогой. Послышался нарастающий  шум поезда.  Нервы на пределе.   Эшелон приблизился к месту, где была заложена мина.  Взрыв!
   Мы открыли огонь из всех стволов по эшелону, в ответ немцы отстреливались изо всех сил. Мы  не знали, что помимо охраны в этом составе был отдельный вагон с немецкими солдатами.
    Ожесточенная перестрелка продолжалась минут тридцать, потом группа смельчаков из отряда имени Дзержинского подползла незаметно к стоящему эшелону и забросала немцев гранатами. Раздалась команда Васильева и мы дружно поднялись в атаку. Эшелон был разгромлен, мы  насчитали  двадцать пять трупов, остальные немцы   в утреннем тумане  сбежали в лес. Зеленой ракетой был дан сигнал к отбою.
 . Пока шел бой, никто не заметил другого  сигнала от  боевого охранения о  непридвиденной опасности. Вместо того, чтоб срочно отходить, мы стали  лихорадочно грузить на себя мешки с крупой и мукой, ящики с консервами, галетамими, маслом. И когда первая большая группа партизан отошла от разгромленного эшелона метров на 100-150, на наши головы обрушился ураганный огонь  орудий, минометов и пулеметов. Мы не могли  понять, что произошло.
     В спешном порядке стали отходить дальше в лес, потеряв убитыми при обстреле 17 человек и много раненых. Так что же произошло? Оказывается, в ту ночь на станцию Ганцевичи из Барановичей прибыл бронепоезд, который в срочном порядке был направлен на станцию Лунинец. Наши связные-железнодорожники не успели нам сообщить об этом. Услышав в Ганцевичах взрыв, немцы догадались, что произошло нападение на эшелон и послали  бронепоезд на выручку, что и  вызвало тяжелый  провал нашей операции.
        Когда мы  отходили под огнем, я заметил лежащего на земле раненого, окровавленного Сашку Буга.   Я наклонился к нему. Он  был без сознания. Взвалив его на плечи , я пытался догнать ушедших вперед своих товарищей.      
    Ко мне на помощь  поспешил мой боец Иван Иванович Козин, и вдвоем мы несли тяжелораненого  через все Маковское болото по пояс в мутной жиже, часто проваливаясь в топь. И тут Сашка очнулся, пришел в сознание. Он стал нас умолять: "Братцы! Пристрелите! Христом Богом прошу! Я уже не жилец, вы же себя погубите! Пристрелите, братцы! Лейтенант, ты же друг мне, прошу, добей!". Но у партизан был закон - раненых не бросать, для них попасть в лапы к немцам или к полицаям, означало одно – мучительную смерть.
      Шли дальше по болоту.  Любое резкое движение доставляло  Саше нестерпимую боль.
Он часто терял сознание, а потом совсем ослаб от большой потери крови и затих. Мы с Козиным выбились из последних сил, но принесли его в лагерь совсем плохим.
      Отрядный врач  ленинградка Софья Артемьева раньше с такими ранениями не сталкивалась.  Саше Буга требовалась срочная операция, а  в нашей санчасти  не было хирургических инструментов. В делах, , "хирургических»   нашему доктору всегда помогал отрядный фельдшер Аркадий Никифорович Прима, человек неторопливый, рассудительный и уравновешенный.
      Надо бы срочно доставить тяжелораненого на партизанский аэродром вблизи деревни Хворостово, но до самолета он бы не дотянул.  Из штаба бригады  сообщили, что в ближайшую неделю самолетов с Большой Земли не ожидают. А у Саши Буга началась гангрена. И тогда, Артемьева с Примой, еще раз посоветовавшись, решились на отчаяный шаг - ампутировать Саше ногу   обычной пилой! Вместо наркоза  его напоили самогоном до беспамятства. Операция длилась два часа, и многие партизаны, находившиеся в этот момент в лагере, стояли возле землянки санчасти в ожидании окончания этой  уникальной  операции в лесных условиях. Саше ампутировали ногу почти до самого тазобедренного сустава. Еще через сутки Бугу переправили в штаб соединения на Большую Землю. Там ему сделали повторную операцию. Тогда его след потерялся, но после войны я случайно встретил живого Сашу Буга в Пинске, он шел на протезе. Мы стояли на площади Кирова, обнявшись, и слезы сами текли из наших глаз. Сашка все время повторял: "Лазаревич, дорогой ты мой!", а проходящий мимо народ останавливался и смотрел на нас. Саша какое-то время жил и работал в Телеханах, а потом куда-то уехал и связь  прервалась.
      Такая "больная тема", как "еврейский вопрос" и антисемитизм в партизанских отрядах Западной Белоруссии находит разное толкование.  Я не застал период "бандитского разгула", который был почти повсеместно в белорусских лесах западнее Минска в 1942 году, поскольку, почти до конца этого года  находился в лагере.
    Комбриг Васильев был порядочным человеком и не был антисемитом, но  комиссар Зиберов постоянно преследовал евреев, не разделяя их на "польских" и "русских", и категорически возражал против приема евреев в бригаду. Дело дошло до того, что даже два еврея, кадровых пограничника, воевавших вместе с Васильевым с июня сорок первого, ушли из отряда. Один из них  Рейнгольд. Под влиянием Зиберова вообще перестали брать евреев, бежавших из гетто. Отказывали в зачислении в отряд даже тем молодым парням из гетто, кто пришел с оружием.
    Тут есть еще один немаловажный фактор, о котором порой забывают. Как только немцы сгоняли евреев в гетто и расстреливали их,   отдельные местные жители, белорусы и поляки, захватывали  еврейские дома и грабили "жидовское имущество". А тут тебе такая незадача, вот они, евреи, живые и в партизанском отряде, да еще с оружием, а если они после войны придут и спросят, где их  добро?... Кому нужны были живые свидетели... Ну и вдобавок сами представьте - когда у  в отряде еще четверть партизан из бывших полицаев и уголовников, то враждебность к евреям возрастала. Они вынуждены были  уходить  в другие отряды за Телеханы.
    Про меня все в бригаде знали, что я еврей, но  для большинства командиров и для русских партизан, я был свой, советский, "красноармейской закваски". После того, как я показал себя в боях, ко мне лично отношение было довольно ровным и дружественным.  Партизанское начальство  называло меня Андреем, а не Ароном. Только один раз, пьяный командир взвода Парамонов решил надо мной покуражиться, начал нести ахинею про "жидов, окопавшихся в Ташкенте".  Я еще не успел встать и отреагировать на его слова, а мои ребята-подрывники избили Парамонова, пообещав пристрелить его как бешеную собаку. После войны в 1947 году я случайно столкнулся с Парамоновым в Минске, он кинулся ко мне обниматься: "Товарищ капитан!", - но я оттолкнул его и сказал: "Ты еще жив, сволочь. Пошел отсюда!"...    "Польским евреям" приходилось очень тяжело. Они в какой-то степени считались "чужими».
   В отряде имени Фрунзе кроме меня и Пака было еще несколько евреев, не скрывавших своей национальности, и человек пять, выдававших себя за русских и белорусов. Пулеметчик Саша Мельников оказался на самом деле Абрамом Гарбузом, а другой еврей, из красноармейцев, шел по спискам как Юрий Максимович Киселев