17  ЗАП

                                    Не может не быть драгоценным

                               для потомства рассказ очевидца

                            никогда не погрешившего измышлением

                                                             невиданного и творчеством не бывшего.

                                                                М. Осоргин

Нас (меня и еще девять таких же сержантов) направили в г. Пермь (тогда г. Молотов в запасной авиаполк. Без сожаления расстались с полуголодным существованием и изнурительной учебой. Ехали в теплушке. На станциях и разъездах бегали искать топливо для «буржуйки», установленной в вагоне. Питались «сухим пайком»- сухари, вобла и по одной банке «бычков в томате» на всю дорогу. Правда, на крупных станциях - в Магнитогорске, Челябинске, Свердловске, нам давали горячие обеды. Новый 1942 год встретили в вагоне между Магнитогорском и Челябинском. Разлили добытые где-то пол-литра на десятерых, подняли тост: «За победу в наступающем году!» Наш оптимизм основывался на том, что контрнаступление Красной Армии под Москвой развивалось успешно. Враг был отброшен на 100-250 км.
Узнавали это мы из сводок Совинформбюро, которые расклеивались на станциях.
    На подходе к г. Молотов, поезд шел медленно, с частыми остановками,  мы могли наблюдать, что находилось вблизи. Вдоль железнодорожных путей, на расстоянии метров 50 от полотна дороги установлены опоры электросети с подвешенными фонарями. За ними ряд станков, установленных на фундаментах. К станкам с опор спускаются кабели, а над самыми станками - электролампочки. У станков подростки  и женщины. Между станками штабеля снарядных заготовок и уже обточенных снарядов. Маленький трактор и повозки запряженные лошадьми подвозили все новые заготовки от платформ и вагонов, разгружавшихся неподалеку. Над некоторыми станками был навес из брезента. Поодаль горели костры, к которым то и дело бегали греться ребята.
Мы не понимали, как можно было работать в таких условиях. Хотя слова «трудовой героизм» звучат высокопарно, но это он и был на самом деле. Не раз вспоминалась мне эта картина, когда было трудно…
       Ближе к городу стояли бетонные и стальные каркасы цехов, с крышами, но еще без стен, а дальше уже готовые цеха, куда подвозили обработанные заготовки.
       Итак, мы в 17-ом  ЗАП  (запасном авиационном полку). Он имел- постоянный личный состав и переменный.  Постоянный это техники, которые собирали прибывающие в разобранном виде самолеты, и летчики-инструкторы.
А переменный - это мы, техники получавшие собранные самолеты и летчики  обучающиеся на них летать. (и воевать)!. Я был назначен в 760 ИАП  на должность электромеханика по электро и спецоборудованию. Мы помогали собирать самолеты «Харрикейн», я соединял  электропроводку, проверял работу электрооборудования, устранял неисправности. В соседней эскадрилье таким же (но более опытным) электромехаником, был старшина Погорелов. Он в затруднительных (для меня) случаях помогал мне. От него я узнал историю 760 ИАП и как он попал сюда.

      Полк размещался на недавно построенном аэродроме западнее Смоленска. Только в мае 1941 года они получили новенькие самолеты-истребители И-16, взамен изношенных  И-153 (чайка).  Летчики осваивали самолеты в небе, техники их эксплуатацию на земле. Пулеметы «ШКАС», которыми были  вооружены  И-16 имели невиданную для того времени скорострельность- 3000 выстрелов в минуту. В субботу 21 июня заканчивали работу, готовились к выходному. Вдруг в полк прибывает на машине майор с приказом из штаба дивизии: снять с пулеметов ШКАС какую то деталь затвора, для устранения на заводе обнаруженного дефекта.

Оружейники удивились - пулеметы проверяли, пристреливали, все было нормально. Начальник штаба попытался позвонить в дивизию - там  все уже разъехались на выходной.

 Но приказ есть приказ, надо выполнять, да и майор торопил. Поснимали с затворов указанную деталь, завернули в промасленную  бумагу, сделали надписи. Майор подписал акт, забрал ящик и уехал….

              А на рассвете началась война….

Поступил приказ - поскольку самолеты небоеспособны - сжечь их, а личному составу перебазироваться в такой-то пункт. Над аэродромом, где пылали самолеты - волна за волной шли на восток немецкие бомбардировщики. И помешать им  бомбить Смоленск уже никто не мог .

            После нескольких месяцев странствований, полк потерявший самолеты, но сохранивший знамя, прибыл в г. Пермь и получил новые английские «Харрикейны».

Более полутора месяцев пробыли мы здесь. Запомнился такой эпизод:

Как, то приехал парторг с завода, расположенного недалеко от нас. Попросил человек 50 на разгрузку станков, прибывших для  эвакуированного завода. День был пасмурный, нелетный, и добровольцев оказалось больше чем достаточно. Мы спускали станки по наклонным бревнам на сани, толкали их метров 700 до цеха и осторожно опускали на подготовленные фундаменты. Я удивился, как точно фундаментные болты входят в отверстия в станинах. Командовавший нами старичок в очках тихо сказал: «Если бы хоть на одном фундаменте не совпало, кого-то б расстреляли или, в лучшем случае, посадили бы  за вредительство.

Жесткие были законы, но в этой обстановке, наверно по-другому было нельзя.

За эту помощь директор завода прислал автобус и отвез всех желающих (я конечно был в их числе) в театр. Здание театра в Перми неплохое и сюда было эвакуирована труппа (может не вся) Большого театра  и Театра эстрады из Москвы

Мы слушали «Риголетто». Было заметно что много мужских ролей (не главных) исполнялись женщинами. В зале холодина -мы в  шинелях, а каково на сцене!. И все же мы еще не раз бывали в театре, но уже пешком.(2 часа туда и 2 обратно по морозцу).

           В марте месяце пришел приказ: 760-ИАП направляется на фронт. Куда, конечно никто из нас не знал.

Погрузили оборудование и запчасти к самолетам в вагоны, техсостав разместился в теплушках и нас повезли. Проехали Киров (Вятка), Вологду, от нее на север к Архангельску. На станциях и полустанках, где мы подолгу простаивали, женщины приносили вареную картошку, квашеную капусту, вяленую рыбу. Часто не хотели брать деньги.  «Вы же едете на фронт, а у меня там  тоже сыночек!...» Приходили и девушки, с грустью глядя на уезжающих в неизвестность женихов. Рассказывали, что в селах остались только старики и калеки.  Когда стоянка была продолжительной, появлялась гармошка и на перроне устраивались танцы.

Кое кому выпадало счастье и поцеловаться с девушками в придорожных кустиках.

   Не доезжая Архангельска наш состав повернул на запад, а когда переехали на Кировскую железную дорогу стало ясно-  мы едем в Заполярье!
Здесь уже чувствовалась близость фронта. Часто летали немецкие разведчики и бомбардировщики. По сигналу воздушной тревоги поезд останавливался и все из вагонов врассыпную…
К счастью в наш эшелон ни одна бомба не угодила, хоть рвались поблизости. 
Фронтовой аэродром
      Прибыли мы на станцию Лоухи. Километрах в 12-ти от нее аэродром, где уже совершили посадку самолеты нашего полка. Летное поле размещалось между двумя  рядами холмов. Взлетная полоса покрыта  стальными  плитами, (их привозили из США) которые позволяли оборудовать аэродромы даже на болотистых грунтах. К летному полю примыкали наполовину врытые в землю капониры. Сверху их накрывали часть досками, часть маскировочными сетями. Для личного состава были вырыты глубокие землянки, выложенные внутри досками, накрытые двумя накатами бревен, засыпанные землей. Для командира и начальника штаба - отдельные землянки. В чаще леса – столовая, мастерские. На другом конце- склад боеприпасов и горючего. Его привозили со станции в бочках наподобие катков, буксируемых трактором. Такие бочки не нуждались в дороге- лишь бы прошел трактор тягач.

      В авиадивизию, кроме нашего истребительного полка, входил еще полк    штурмовиков ИЛ-2 и полк бомбардировщиков , где было часть устаревших 

СБ-2 и часть новых, пикирующих бомбардировщиков ПЕ-2. Задачей нашего полка было прикрывать большой участок Кировской железной дороги и сопровождать своих бомбардировщиков и штурмовиков во - время их рейдов по аэродромам, войскам и складам противника.

         Немцы бросали большие силы авиации и наземных войск, чтобы перерезать эту дорогу. По ней поступало  огромное количество  боевой техники -самолеты, танки, автомашины, боеприпасы, горючее и продовольствие из Мурманска. Там разгружались караваны судов (конвои) из Англии и США. Эта помощь поступала от союзников по программе так называемого  Ленд - Лиза (взаймы на время). Значение ее трудно было переоценить, особенно в условиях первого периода войны. Тогда враг захватил огромную территорию, сотни заводов были разрушены, а те, что были эвакуированы на восток, еще не успели развернуть производство вооружения и боеприпасов. Союзники понимали: если Гитлер победит Советский Союз, то потом легко расправится с ними. Поэтому в портах США и Англии непрерывно загружались все новые караваны и в сопровождении своих военных кораблей направлялись  в Мурманск, т.к. этот порт не замерзал даже зимой.

         Через несколько дней, как только летчики ознакомились с районом предстоящих действий, начали нести боевое дежурство. Вылетали на перехват бомбардировщиков, успешно разгоняли их, хотя сбивали очень мало. Дело в том, что английские Харрикейны были вооружены 12-ю пулеметами «Томсон», с патронами, как у полицейских автоматов. Из  них можно  было разогнать толпу демонстрантов или обстрелять непокорную деревню где-то в джунглях. Но они не могли причинить существенный вред немецким бомбардировщикам и, тем более, истребителям «Мессершмидт» или «Фокке-Вульф» с бронированными моторами и кабинами. (По принципу «На тебе небоже, що мене не гоже»).

       Тогда было решено вооружить их посерьезнее. Все 12 пулеметов, (по 6 под каждым крылом), были сняты.  Вместо  них  смонтировали 8 установок РС (типа «Катюша») по 4 под каждым крылом,  по пушке и крупнокалиберному (12,7мм) пулемету. В первом же бою нашим летчикам удалось сбить несколько бомбардировщиков, остальные, увидев страшные черные разрывы реактивных снарядов, сбросив бомбы куда попало, удрали. После этого без сопровождения истребителей они не летали. Поэтому все чаще завязывались воздушные бои, иногда у нас на виду. Нашим летчикам приходилось трудно, на этих неповоротливых «Харрикейнах» против маневренных истребителей немцев. Только боевое мастерство и самоотверженность летчиков позволяли им побеждать.

          Наступило время белых ночей. Солнце  почти не заходит. Налеты немцев – чуть не круглые сутки. Самолетов у них еще достаточно и работают они «посменно». Наши же летчики (да и техники тоже) буквально изматывались. Но боевую задачу – не допустить бомбежки станций, забитых эшелонами с техникой, боеприпасами, горючим – выполняли. Правда не обходилось без потерь, особенно в боях с новейшими немецкими самолетами.

Потрепанные, с пробоинами, израсходовав боезапас и горючее, возвращались наши истребители (часто не все) на аэродром. Вот тут и начиналась работа техсостава. Необходимо было прежде всего устранить повреждения, (не всегда это было просто), заправить горючим, маслом, пополнить боезапас, проверить работу электрооборудования, приборов, радиостанций. Все нужно было делать быстро – приказ на боевой вылет мог поступить  в любой момент.

     Позже мы стали получать американские самолеты «Киттихаук». Часть их поступала также через Мурманск, и мы, уже научившись, собирали их сами. Эти самолеты были намного лучше «Харрикейнов». Мощное вооружение, большой запас горючего. Можно было сопровождать свои бомбардировщики далеко в тыл немцев, барражировать над важными пунктами по несколько часов на большой высоте. Летчикам нравилась хорошо оборудованная кабина, а мне- мощная радиостанция (2 передатчика, 3 приемника управлявшиеся из кабины при помощи гибких валиков «боуденов»). Пришлось разбираться и со сложным электрооборудованием – было десятка полтора моторчиков дистанционного управления, электромеханический способ регулировки шага винта (а схемы как и раньше прислать забывали).

   Наш полк, приносивший все больше неприятностей немцам, стал подвергаться более интенсивным налетам. Зенитной обороны аэродрома не было и часто немцы прилетали бомбить нас. Если успевали вовремя поднять в воздух дежурное звено, удавалось избежать бомбежки. Если же нет – несли жертвы. Даже 2-3 бомбы взорвавшиеся на взлетной полосе – выводили ее из строя и полк на несколько часов делался небоеспособным.

Тогда наш инженер по вооружению предложил вот что:

Собрали со сбитых или поврежденных «Харрикейнов» направляющие для ракет , сварили их на вращающейся раме по 4 штуки, сделали прицел. Я подвел электропроводку, поставил аккумулятор и кнопку пуска. 4 такие установки разместили на возвышенностях вокруг аэродрома. Конечно, точность попадания была низкой, однако при первом же налете, залп по строю бомбардировщиков был успешным – один самолет загорелся и упал, другой, оставляя дымный шлейф, скрылся за горизонтом. Остальные, сбросив бомбы не доходя до цели, скрылись .

     В конце 1942 г. к нам прислали радиолокационную станцию «Редут». Ее установили на самой высокой точке в окрестностях аэродрома. Это позволяло обнаруживать  самолеты противника за десятки километров и, пока они долетят, успеть поднять в воздух не только дежурное звено, но и эскадрилью, а если надо, то и весь полк.

В результате немцы несли большие потери и их господство в воздухе окончилось.

Налеты происходили реже, с больших высот, с меньшей точностью, а значит и с меньшим ущербом для нас. При бомбежках ни один самолет не был поврежден, но людей мы все же теряли.

        Был приказ: по воздушной тревоге  механики, выпустившие свой самолет, или если их самолет был неисправным, должны покинуть капониры, чтобы не погибнуть вместе с самолетом при попадании снаряда или бомбы. Обычно мы отбегали метров на 200-250 на склон холма, усеянного огромными валунами и прятались за ними. При одной из таких тревог мы с механиком, на самолете которого только что работали, взбежали на холм и присели за валуном. На большой высоте появились бомбардировщики немцев Ю-88. Мой спутник предложил перебежать под другой, более крупный валун, шарообразной формы, метрах в 150 от нас. Я решил остаться, а он побежал и спрятался в углублении около того валуна. Вдруг слышу визг падающей бомбы, взрыв … меня осыпает землей и щебнем … потом еще несколько удаляющихся взрывов. Выхожу, окликнул товарища – ответа нет. Подбежал – его не вижу. Мне показалось, что этот валун стоит как-то по-другому. Он перекатился на пару метров и лег в углубление, где прятался мой товарищ…

          Все наши попытки сдвинуть эту махину весом наверно десятки тонн не увенчались успехом. Так  и стал этот валун надгробным памятником.

          Наступившие холода принесли новые трудности, особенно техникам. Ремонтные работы на открытом воздухе, в мороз, чаще всего голыми руками (большинство деталей не возьмешь в перчатках) – дело мало приятное. Бегать согреваться в каптерку – далеко, да и некогда – самолет должен быть готов к утру. Особенно тяжело было менять моторы. Множество труднодоступных деталей, снятие которых предусматривалось лишь в заводских условиях, нам же приходилось снимать  в полевых.

        За успешные боевые действия полк получил подарки. Всем летчикам – красивые меховые куртки на молниях с капюшонами – от президента США  Рузвельта. А техникам – отрезы тонкого английского сукна на гимнастерки от английской королевы. Это естественно поднимало настроение. Были и другие поводы для поднятия боевого духа.

Наши войска вели уничтожение 300 тысячной немецкой армии под Сталинградом. Меня приняли в партию и избрали комсоргом эскадрильи.

         Как-то и к нам в полк прибыло пополнение, человек 10-15. Мастера-оружейники – все девушки. Вооружение знали и работали хорошо. Начальство признавало, что пушки и пулеметы находились в отличном состоянии и действовали безотказно.

Летчики преобразились. Никто не ходил небритым, как раньше. Сапоги начищены, подворотнички – свеженькие. В столовой по вечерам устраивались танцы под баян. Но через несколько месяцев девушки одна за одной стали уезжать в тыл… На следующий год прибыло новое пополнение.

             Как только выпал снег, поступил приказ: по периметру аэродрома выкопать окопы и на ночь выставлять секреты. Вызвано это было вот чем. На один из прифронтовых аэродромов ночью пробралась диверсионная группа финских лыжников с заданием вырезать летный состав. Однако ошиблись землянкой и вместо летчиков уничтожили старичков из роты охраны и скрылись. С рассветом их след обнаружили за линией фронта. Хотя была и рота охраны, нам сержантам и механикам приходилось по - очереди тоже сидеть в этих окопах.

Дежурили по двое, меняли через четыре часа. Особенно плохо было, если днем пригревало солнце. На дне окопа скапливалась вода, на камешках устоять было невозможно, валенки и портянки намокали, а к концу смены вмерзали в лед. Но, ничего, даже насморка не было. Зато через годы это все «аукнулось» полиартритом, радикулитом и другими «прелестями».

            Случались и казусы, особенно с молодыми летчиками. После полетов летчик заявляет: всех слышу, меня – никто не слышит, сколько не кричу. Проверяю – рация в порядке. Прошу его подойти  и убедиться. Оказывается  - в пылу боя он забывал нажимать кнопку передачи. Другой наоборот, так вдавил кнопку, что она сломалась и осталась включенной. Так и прилетел с включенным передатчиком. В результате умформер сгорел, мне пришлось провозиться всю ночь, пока не отремонтировал.

         В феврале 1943 года командир авиадивизии генерал-майор Удонин прилетел в наш полк для вручения наград летному и техническому составу.(Тогда и я был награжден медалью «За боевые заслуги»). Прилетел он на недавно полученном, американском 2-х моторном бомбардировщике «Бостон». Только сошел с трапа,- командиру полка, подошедшему с докладом: срочно машину и в санчасть и уехал… Нас построили – ждем награждения. Мороз пробирает, генерала нет.

Подъезжает на «Виллисе» инженер полка, вызывает меня из строя, сажает в машину и к самолету генерала. Оказывается, сразу после взлета отказал обогрев кабины. В воздухе -40оС  все летчики - то в меховых комбинезонах и унтах, а генерал, понадеявшись на американский комфорт – в парадной форме. Через несколько минут и в кабине стало столько ж, как и снаружи. А меня везут, чтобы исправил эту систему электроподогрева.

Съездили за прибором и инструментами. Стал разбираться (схем конечно нет). Нашел неисправность – подгорели контакты автоматического регулятора температуры.  Зачистил, подрегулировал – работает. Но это на земле – тут 15-20 оС, а что будет в воздухе, при 40 оС? Летчик спрашивает: «работать будет? Ручаешься?» Нет, отвечаю, поручиться не могу, нужны новые контакты, на этих серебряные наплавки полностью сгорели.»

Тем временем генералу отогрели ноги, нас снова построили. Зачитали Указ президиума Верховного совета СССР,  выдали кому - что положено (летчикам – ордена, техникам- медали) и всех награжденных пригласили в столовую (обмывать награды). Но меня опять вызывает инженер полка и передает приказ генерала – лететь вместе с ним и обеспечить работу обогревателя. Привезли к самолету. Пожаловался летчику, что не дали «обмыть» медаль.

- Не горюй! Генерал сказал, что обедать будем в Кандалакше.

Подъехал генерал.

- А! Так это я тебе сейчас медаль вручал.

- Так точно!

- Ну, смотри!  Заморозишь – отберу!

Долетели до Кандалакши в тепле, обогрев работал. Там тоже генерал вручал награды летчикам и техникам. Пошли обедать. Я  в составе этого экипажа. Переночевали в штабной землянке. Утром взлетели, приземлились на нашем аэродроме , высадили меня. Самолет взлетел и взял  курс на Юг. Инженер полка по спецоборудованию капитан Дунавецкий Сергей Александрович дал мне  толстую книгу «Курс радиотехники для ВУЗов, и велел все свободное время изучать ее. А так как ненастных , нелетных дней зимой много, изучение продвигалось быстро. Требовались кое-какие объяснения и Сергей Александрович, выпускник Киевского политехнического института, охотно мне их давал. Так я подводил теоретическую базу под те практические и часто поверхностные знания, которые нам успели  дать в училище. Мы с ним сдружились, он с восторгом рассказывал о своей жене «Манюне». Называл ее «моя девочка», чем вызывал мои ехидные замечания. (После войны он был свидетелем на нашей с Катей свадьбе)

       В конце зимы этого года мне выпало испытание посерьезнее. Из штаба фронта, офицер контрразведки привез приказ, в котором предписывалось направить специалиста снять с севшего на вынужденную посадку немецкого истребителя, секретную радиоаппаратуру. Было известно, что она заминирована (т.н. самоликвидатор) потому что на таком же самолете (на другом участке фронта) подорвались разведчики, при попытке снять радиостанцию. Самолет сел на «ничейной» земле, но мог просматриваться с немецких позиций. Поэтому надо было лететь в условиях плохой видимости. «Особист», капитан Прошин, который привез приказ все объяснил, повесил мне на ремень 3 гранаты Ф-1 (лимонки), чтобы в случае захвата немцами не сдаться живым (очень важно было сохранить секретность этой операции). Самолет По-2, выделенный для этой операции, пилотировал очень опытный летчик, отлично знавший эту местность и способный ориентироваться в условиях плохой видимости. Сели мы на замерзшее озеро в километре от упавшего самолета. Я на лыжах добрался до него. Долго пытался разгадать схему срабатывания мины. Ведь цена ошибки - жизнь.

Удалось… Поэтому и уцелел…

Снял оборудование, вместе с летчиком поднесли к нашему ПО-2, погрузили. Надо взлетать – самолет ни с места – примерзли лыжи. Обкололи лед финками – самолет начал двигаться, но набрать нужной скорости для взлета не мог. И только когда полностью очистили скользящую поверхность лыж, с трудом  едва не задев верхушки сосен, удалось взлететь.

Переживания этого дня оставили видимый след- на затылке появился клок седых волос.

      Как мне потом рассказали, эту радиостанцию установили на трофейном МЕ-108 Г (его  собственная радиостанция была разбита.) Пилотируемый летчиком, владевшим немецким языком, этот самолет внедрялся в боевой порядок, немецких истребителей сопровождающих бомбардировщиков, где его принимали за своего. Заняв удобную позицию он сбивал 2-3 бомбардировщика и пока немцы пытались понять что происходит- уходил и садился на нашем секретном аэродроме.

       Для того, чтобы иметь возможность встретить немецкие бомбардировщики пораньше, вдали от целей, к которым они направлялись, применялась такая тактика. На временный аэродром вблизи фронта(их называли аэродромом подскока) сажали одно два звена истребителей , хорошо их маскировали. Как только  немецкие бомбардировщики проходили мимо этого аэродрома, наши взлетали  им вдогонку и основательно пощипав и не допустив до цели, садились уже на свой основной аэродром. Обычно такая операция занимала не более суток. Нам выдавали сухой паек на сутки.(Кстати, не такой уж и «сухой»-американская колбаса в жестянных банках, тушенка, сгущенка, галеты).

         Однажды, сразу  после посадки на таком аэродроме 6-ти истребителей, вопреки метеопрогнозу, резко ухудшалась погода. Повалил снег, началась метель. Снег и не очень сильный, но летать не давал ни нам , ни немцам. Проходят сутки, паек съели. Проходят другие… Ни мы улететь не можем , ни нам продовольствия доставить не могут. Воспользоваться борт пайками Н.З. (неприкосновенный запас) командир не разрешал-«не для такого случая». На третий день решили заняться охотой. На березах вблизи аэродрома стаями сидели тетерева. Некоторые камнем бросались вниз зарываясь в глубокий снег. Когда они «токуют» к ним можно осторожно подобраться на расстояние пистолетного выстрела и «снять» несколько штук, пока не подымается переполох и они не перелетят.

Мы с Иваном Погореловым реквизировали еще у двух механиков патроны для моего нагана и его ТТ., накрылись кусками белого шелка, от поврежденного парашюта и утопая чуть не по пояс в снегу, двинулись к опушке леса. Облюбовав по березке, буквально облепленной тетеревами, мы сделав «крюк» подобрались со стороны леса каждый к своей цели. Вот где впервые мне  пригодилось умение «Ворошиловского стрелка». Настреляв, как нам показалось, достаточно пошли собирать трофеи. Поскладывали их в узлы из шелка и поволокли к своим. Наверно так же встречало оголодавшее первобытное племя охотников,  возвращавшихся с добычей,  как встречали нас. Сразу же нашлись специалисты по разделке. Запылали костры, воздух наполнился запахом жареной дичи.

На следующий день почти весь состав нашего «гарнизона» готов был отправится на охоту, но комэск,  капитан  Араховский, разрешил пойти только двоим техникам. У них трофеи уже не были такими богатыми, птицы перелетели подальше и проявляли большую бдительность.

Лишь на восьмой день сумел добраться к нам, еще при плохой погоде, ПО-2. Он привез питание и врача. Тот приготовившийся оказывать помощь изголодавшимся летчикам и техникам, был крайне удивлен, увидев  раздобревшие за неделю от усиленного питания лица.

     Еще одно событие этого года, едва не ставшее для меня трагическим, врезалось в память. Возвратившиеся с боевого задания самолеты, закатив их в капониры, мы сразу же начинали готовить к следующему вылету.

 Я  подошел к очередному самолету для проверки радиостанции и электрооборудования. Две девушки - оружейницы  достают из ящиков ракеты РС-82 и устанавливают под крылом на направляющие. Только я открыл фонарь радиоотсека – прибегает запыхавшийся посыльный : «Старший сержант – бегом к начальнику штаба, пришли новые  радиоданные.»

Спрыгнув с самолета и, как приказано, бегом – в штаб. Пробежал метров 70-100- вдруг сзади страшный взрыв… Оглянулся – над капониром, из которого я только что ушел – пламя, черный дым… На землю падают  горящие обломки  перекрытия… Никто  из находившихся там не уцелел. Самолет в куски – взорвались бензобаки с остатками горючего. Как потом установило расследование, это произошло по вине самих оружейников – выкрутили ветрянку предохранитель и уронили ракету на землю, где лежала стальная плита, она взорвалась и сдетонировали   остальные, находившиеся рядом. После этого случая подвеску ракет производили только мужчины, для женщин она оказалась тяжеловата.

            Ранней весной 1944 года наш полк должен был получить из г. Горького эскадрилью новых самолетов ЛА-5 . Пассажирский (скорее грузовой) самолет ЛИ-2 (иначе «Дуглас») ожидал нас на отдаленном от фронта аэродроме.

Туда нам предстояло добраться автомашиной. Выехали на рассвете «Студебеккером»  (хорошие американские грузовики) 15 летчиков, сидя на сиденьях вдоль бортов дремали (накануне допоздна были  на танцах, прощались с подругами). Мы с механиком-мотористом стояли у кабины и держась за ограждение, любовались утренней зарей. Участок дороги был ровный и автомобиль шел на хорошей скорости. Вдруг машина чуть подвернула, пошла под углом к дороге, и на всей скорости перевернувшись свалилась в кювет. Люди вылетели на мерзлую землю, а некоторых придавило кузовом. Я на какое-то время потерял сознание, а очнувшись услышал стоны, крики раненых. У меня сильно болело колено и бок, -но все кости как будто целы. Стал помогать подыматься другим. Были и такие, кому помощь была уже не нужна. Подошла встречная машина, загруженная ящиками со снарядами. Шофер согласился взять двоих до ближайшей воинской части и сообщить о случившемся . Удалось перевернуть машину и освободить придавленных ею.

В сплющенной кабине погиб шофер и его командир автовзвода. Три летчика тоже оказались мертвы. Остальные  отделались травмами. Часа через два прибыл санитарный  автомобиль, оказали помощь раненым (у многих были переломы). Потом пришла машина техпомощи. Взломали кабину, извлекли тела погибших…

Приехали в полк и сразу же стали формировать новую команду. Из летчиков только один оказался пригодным – отделался царапинами на лице и на руках об кусты. Остальных отправили в госпиталь. Я, несмотря на боль в коленке и боку, согласился ехать опять.

Расследование определило причину трагедии: водитель заснул за рулем, а старший машины, спал уже раньше. Оказывается оба не спали  до этого двое суток – возили со станции на аэродром боеприпасы. Шофер хотел отказаться, но командир взвода настоял  и сам погиб … судить было некого.

На следующий день в новом составе выехали. На этот раз благополучно добрались  до какого-то аэродрома на берегу Белого моря, где нас ожидал «Дуглас». Кресел не было, уселись на мешки (наверно с почтой).

Взлетели. Интересно было наблюдать, как летчики, уверенные и бесстрашные за штурвалом своего истребителя, все находясь в роли пассажиров, нервничают и ругают пилота при каждой «воздушной яме» или крене самолета.      

    Из-за того, что мы опоздали на сутки, подготовленные нам самолеты, были переданы другому полку, прибывшему раньше. Нам пришлось пробыть в Горьком несколько дней, пока будет подготовлена очередная партия. Все были довольны, особенно я. С этим городом связаны мои воспоминания школьных лет, когда мы приезжали сюда в музеи и театры. Здесь я разыскал в университете моих одноклассниц. Наши встречи были печальными. Девочки рассказали о погибших друзьях, одноклассниках и знакомых, похоронки на которых приходили в Гороховец  одна за другой. Особенно тяжело я переживал смерть Камиллы,  девочки с которой мы дружили в 9 классе. Погибла она еще в 1941 году, когда после окончания курсов радисток, была заброшена с разведгруппой в тыл к немцам. После таких известий не хотелось ни в кино, ни в театр, а скорее на фронт…

 Через пару дней нам стали сдавать самолеты. Из цеха выкатывали самолет, заводской летчик-испытатель взлетал, делал круг или два над аэродромом, садился, и мы приступали к проверке. Перед отъездом инженер полка напутствовал меня – «не пропускай ни одного, даже мелкого дефекта, требуй, чтобы устранял завод, они обязаны».

На одном из самолетов был плохо закреплен щиток радиостанции. Я строгим голосом потребовал у мастера устранить. Хорошо, сказал мастер, сейчас пришлю специалиста. Через несколько минут приходит мальчик в мешковатом, не по росту комбинезоне,  с инструментом в ящике.

- Дядя, что нужно сделать?

Глядя на него, мне стало стыдно. Взял инструмент, болтики и сам все закрепил. В дальнейшем  я устранял все сам и по таким пустякам их не дергал. Несколько дней ушло на проверку оборудования и пристрелку пушек, устранение девиации компасов. Я проверил и настроил радиостанции, хотя  при перелете должен соблюдаться режим «радиомолчания». Впервые на этих машинах был установлен прибор «С-Ч» (свой - чужой). Он позволял на экранах радиолокационных станций отличать свои самолеты от самолетов противника. Работе этого прибора уделялось большое внимание. При его отказе самолет могли сбить свои же зенитки.

Наконец наши летчики опробовали самолеты в  воздухе  и остались ими довольны. Дозаправились, взлетели, взяв курс на северо-запад. Меня посадили в радиоотсек  в самолете командира эскадрильи. Там я сделал из дощечки сиденье, опиравшееся на лонжероны. Между колен проходили тяги управления рулями высоты, тросики управления элеронами. Всего этого ни в коем случае нельзя было касаться. Немножко неудобно, но в меховом комбинезоне тепло. Хорошо видно местность, над которой пролетали. Сделали посадку на промежуточном аэродроме, где заправились. При следующей посадке пришлось кроме того перестраивать радиостанцию на «фронтовую» волну.

К исходу дня были уже на своем аэродроме. Здесь узнали печальную весть, в госпитале умер еще один из летчиков, пострадавших в автокатастрофе. Остальные, скорее всего, долго летать не смогут.

С получением новых самолетов отечественного производства нашим летчикам было легче поддерживать свое господство в воздухе. Противник нес все большие потери. Часто воздушные бои разворачивались вблизи нашего аэродрома, и мы могли наблюдать всю картину боя. Тогда командир брал в руки микрофон и руководил действиями наших летчиков, подсказывая цели для атаки и предупреждая об опасности.

Мне запомнился один из таких боев, в котором проявился героизм наших летчиков.  Я был на стартовой радиостанции и все слышал. Немцы двумя группами  по 12-15 самолетов, под прикрытием своих истребителей, шли бомбардировать ст. Лоухи. В воздух было поднято две наших эскадрильи. Одна кружила над станцией, другая ринулась на встречу противнику. Там завязался бой,  строй бомбардировщиков рассыпался, но некоторые поодиночке  стремились прорваться. Наши , образовав над станцией «Карусель», сбивали их на подходе. Вдруг из-за  облаков вынырнула шестерка «Мессеров» и вступила в бой с нашими . Воспользовавшись этими «один из бомбардировщиков зайдя со стороны солнца, стал приближаться к станции. Его заметил командир звена (его  звали Миша Будник) и  бросился вслед, крикнув по радио ведомому: «Десятый, прикрой!» Увлеченный  погоней за «Юнкерсом» он не заметил , как сверху на него стал пикировать немец. Командир , увидевший это крикнул по радио: «Девятый, девятый! На хвосте Мессер!»

Тот ответил: «У меня в прицеле Юнкерс, подойду поближе, чтобы наверняка! Через несколько секунд его пушечная очередь пронзила «Юнкерса», он завалился на крыло, вспыхнул и горящий упал в стороне от станции. В этот же момент поврежденная снарядами «Мессера» девятка начала падать. Ожидали, что летчик выбросится с парашютом, но он видно погиб от первого же снаряда, попавшего в кабину.

Убедившись, что бомбежка станции не удалось, немцы поспешили ретироваться. Нетрудно себе представить , что произошло бы на станции, забитой десятком эшелонов горючего, боеприпасов, если бы бомбы Юнкерса легли в цель. И сколько сотен или тысяч жизней наших солдат это стоило бы, не попади  эти эшелоны на фронт. В полку очень переживали потерю всеобщего любимца, весельчака и балагура Миши из Одессы.

Новые самолеты прибывали и в другие полки и действия нашей авиации активизировались. Наши не только отбивались, но и переходили к наступательным операциям. Участились бомбежки и штурмовки вражеских аэродромов, складов, штабов, позиций артиллерии. Штурмовики ИЛ-2 из нашей дивизии совершали по нескольку вылетов в день. Но встречаясь с истребителями немцев несли потери. Дело в том, что  бронеспинка, защищающая летчика находится сразу за его креслом, а стрелок-радист, сидящий спиной к летчику, ничем не защищен. Он может быть поражен даже пулеметной  очередью. Что чаще всего и происходило. При посадке ИЛА, сразу можно было определить жив стрелок, или убит. Если ствол турельного пулемета резко задран вверх-нужно готовить нового стрелка. Их всегда не хватало, а лететь надо. Тогда комиссар дивизии собирал комсомольцев, механиков оружейников и спрашивал: добровольцы есть?

Конечно добровольцы всегда находились. Пулеметы БТ (Березина-турельные) мы знали и, после краткого инструктажа, получив парашют и шлемофон-

-в кабину и на взлет!(хотя мы знали, что парашют- ни к чему. На тех высотах, где обычно «работали» Илы- им все равно воспользоваться невозможно).

 Штурмовали немецкий аэродром, куда по сведениям разведки прибыли новые самолеты.

Илы сначала пушечным и пулеметным огнем поражали цели, потом сбрасывали бомбы и уходя с разворотом давали возможность стрелку прицельно подавлять «опомнившиеся» после бомбежки зенитки. В этот раз нам повезло- истребителей  противника  не было, не потеряли ни одного стрелка, ни машины.

    Летом 1944 года началась подготовка к Свирско- Петрозаводской операции.

На небольшом участке фронта сосредотачивались огромные силы- в т.ч. самолетов более 500. После авиационной и артиллерийской подготовки противник не смог оказать никакого сопротивления. Были наведены переправы через р. Свирь, по которым началась переброска войск для развития наступления  С захваченного у финнов аэродрома, наша дивизия наносила воздушные удары по войскам и аэродрому Питкяранта, где было сосредоточено много немецкой авиации, пытавшейся противодействовать наступлению наших войск.

На этом аэродроме нас поразило устройство землянок. Накат- четыре ряда бревен. Вентиляция, светильники- карбидные, еще горящие. На столиках стаканы, недопитые бутылки. Создавалось впечатление, что оттуда удирали в панике. Оказалось, что это не так. В первой же землянке, при попытке взять со стола бутылку с вином, произошел взрыв--- погиб сержант из нашего полка.

Другого, стоявшего у входа,  взрывом  контузило. Пришлось вызывать саперов и проверять все землянки и надземные постройки. Обнаружили еще несколько таких «сюрпризов».

К сентябрю, с выходом на границу с Финляндией и заключением с ней перемирия, наш полк, как и многие другие части направили на север. Готовилась операция по изгнанию группировки немецко-фашистских войск из района Никелевых рудников и порта Петсамо. Он использовался немцами для нападения на караваны судов, направлявшихся в Мурманск с военными грузами. На этот раз я летел в радиоотсеке самолета  командира эскадрильи. Над Белым морем нас заметила четверка, неизвестно откуда взявшихся, «Мессеров». Эскадрилья вступила в бой, но командир снизившийся почти до поверхности воды, в тени высокого берега, ушел от преследовавшего нас «немца». В этом бою сбили 2-х немцев не потеряв ни одного своего.

Наш полк занял аэродром где взлетная полоса состояла из двух частей на грунте, соединенных 200 метровым настилом в виде моста на высоких деревянных быках.

Там трудно было найти место для аэродромов, из-за гористой местности. Отсюда наши истребители  сопровождали бомбардировщиков и штурмовиков при их рейдах на крупнейший на севере аэродром Аллакурти и порт Петсамо. Плохая погода затрудняла боевую работу. Зато когда прояснялось- вылеты велись очень интенсивно. Начавшееся в середине октября наступление наших войск, за месяц привело к разгрому северной немецкой группировки и полному освобождению Советского Заполярья. Наши войска при поддержке авиации преодолевали немцев на территории Норвегии. А наш полк стал базироваться   на аэродромах Луостари и Киркинес, отбитых у противника. Наученные горьким опытом  на «сюрпризы»  мы уже не попадались.

         К зиме сопротивление немцев здесь прекратилось и наш полк был выведен в резерв Ставки Верховного. Мы перебазировались на  аэродром Выползово, это недалеко от ст. Бологое, между Москвой и Ленинградом. На этот раз,  вместе со всем техсоставом, я ехал эшелоном. Останавливались   в Ленинграде, недавно освободившемся от блокады. Там стояли более суток и успели походить по городу. На стенах домов надписи: «Во время обстрела опасно!» Витрины магазинов заложены штабелями мешков с песком. Большинство людей –худые, изможденные. Это те, кому посчастливилось не умереть в блокаду. Много разрушенных зданий. В некоторых местах пленные немцы под конвоем автоматчиков разбирают завалы.

  В Выползово приступили  к переучиванию летного состава на самолеты ЯК-7, ЯК-9. одновременно стали изучать ТКВРД (Турбо компрессорные воздушные реактивные двигатели). Опытные самолеты с такими двигателями уже испытывались, поэтому нас готовили к их обслуживанию. Летчики еще изучали карты Германии, Чехословакии, Венгрии.

    В апреле 1945 года, весь летный состав и часть технического был направлен в Москву. Нас разместили в землянках на Ходынском поле- на призаводском аэродроме. Стали получать новые самолеты ЯК-9, облетывать их. Инженер с завода проводивший с нами занятия сказал, что они уже с января месяца разрабатывают по заданию правительства проект нового зерноуборочного комбайна, производство которого должно начаться как только прекратят выпуск истребителей. Это известие нас порадовало. Значит правительство думает о налаживании мирной жизни!.

 

    Ночью 8-го мая проснулись от винтовочных  и автоматных выстрелов. Выбегаем из землянки- вокруг пальба из всех видов оружия. В небе вспыхивают разноцветные ракеты. Люди кричат, обнимаются, плачут…

 

Победа! Победа! Конец войне!.

 

Трудно описать радость людей, над головами которых в течение 4-х лет витала смерть. Каждодневный изнурительный труд, голод, потеря близких…

        Думали, что уже завтра все станет по-другому. Всего будет в достатке. Возвратятся с фронта уцелевшие мужья, любимые, братья, сыны. Все будут мирно трудится и радоваться жизни.

          Но получилось не совсем  так…

        Закончив приемку, полк вылетел в Выползово.. Но меня в фюзеляж уже не взяли- спешить некуда- не война!. Ехал пассажирским поездом. Ожидали направления на Дальний Восток. Туда уже много частей с Карельского фронта поехало (и командующий Мерецков). Но нас туда не направили.

                                                                 После войны…

Началась демобилизация рядового и сержантского состава. Но меня не отпускали- предложили перейти на сверхсрочную и дали офицерскую должность- техником полка по радио и спецоборудованию. Подумал и согласился- что бы я делал в том совхозе, где жили родители, с моими радиотехническими знаниями?

Вскоре поступил приказ: перебазироваться на аэродром Любинь-Великий в Львовской области.

  Аэродром оказался вблизи поселка, в котором находился санаторий с водо и грязелечебницей. Это мне было очень кстати- все сильнее болели суставы и спина- сказались фронтовые условия. Я снимал квартиру у местного жителя –сапожника. Он считался хорошим специалистом и шил сапоги офицерам, с грустью вспоминал то время(«за Польщи») когда польские офицеры, которые были побогаче наших, заказывали у него «английки» и щедро расплачивались. Я ему верил- красивый двухэтажный домик, построенный им тогда, подтверждал правоту его слов.

У него был неисправный немецкий приемник «Филлипс» (сгорел силовой трансформатор). Мне его удалось отремонтировать и все время , когда находился дома, наслаждался прекрасной музыкой, передаваемый  европейскими радиостанциями.

Служба занимала у меня не очень много времени. Обучал пополнение эксплуатации радиооборудования, обслуживал не частые тренировочные полеты. Появилась возможность подлечиться «без отрыва от службы». Взял путевку, пошел на обследование в рентген-кабинет. Врач рентгенолог (он вел курсовочных) внимательно меня осмотрел и дал «добро» на прием ванн и грязелечение. Я не знал, как туда попасть, тогда помощница врача рентген-лаборант, миловидная девушка, вызвалась меня провести. По пути познакомились, зовут ее Катей. Пришли в ванный корпус, она пошепталась с подругами и меня сразу же приняли. Пришлось еще не раз прибегать к ее помощи, так как сидеть по полдня в очереди я не мог.. В Курзале часто устраивались танцы. Выяснилось, что они не мешают излечению полиатрита, а наоборот, способствуют. Партнершей чаще всего оказывалась Катя, которая танцевала легко, хотя я особым мастерством не отличался. Стоило мне зазеваться, как ее подхватывал упитанный мужичок-сотрудник санатория. Приходилось быть поближе, и провожать домой, что не вызывало ее возражений. Дорога проходила через парк с чудной каштановой аллеей с которой не хотелось уходить….

  Но в поселке не было спокойно. То убьют председателя сельсовета, то учительницу, присланную из центральных или восточных районов.  Случалось, стреляли и по нам. Как-то темным безлунным вечером шел с товарищами из клуба. Вдруг из-за зеленой изгороди- три пистолетных выстрела. Пули просвистели мимо, только одному сбило фуражку. После выселения бендеровцев – не стало тише.

Так муж Катиной сестры, уже демобилизовавшийся из армии, в ожидании отправки на станцию, решил вместе с товарищем прогуляться на опушку леса. Их схватили и увели в лес.  Обезображенные трупы нашли через неделю .

    Летом пришла разнарядка- предоставлялось одно место абитуриента в Академию ВВС им. Жуковского. Офицеров, надеявшихся сдать экзамен, в части не нашлось. Дали направление мне. Знания по математике, физике, химии у меня еще не «выветрились», к тому же там были консультации и несколько дней на подготовку по билетам.                                  Сдал экзамены все на «отлично».  Осталась только Мандатная комиссия. Я спокоен: за границей не был, к суду не привлекался, в других партиях не состоял. Но первый же вопрос меня сбил с толку.

- Кто из ваших родственников живет за границей?

- Нет у меня родственников за границей!

Полковник вкрадчиво: -А вы подумайте..

-Нечего мне думать.

-Ну, хорошо, идите.

Утром на доске объявлений: «Для повторной сдачи экзамена по математике приглашаются такие-то», и я в их числе.

Прихожу, беру билет. Примеры по алгебре, геометрии, тригонометрии- решил. А четвертый вопрос-задача, что-то непонятное. Подхожу к преподавателю, говорю что этого не было в программе.

-Ну, что ж что не было. А знать это надо!.

Помучился еще, но так и не решил. В результате трояк!                                      Назавтра объявление: Откомандировать в часть, как не прошедших по конкурсу- длинный список- и я в нем. А в справке, которую дали на руки добавлено: «с правом преимущественного поступления в следующем году».

     В часть спешить было нечего, у меня был отпуск. Погостил у родственников, Гриши, Давида, Сëмы, тети Веры.

   Ночевал у тети Лëны, квартира у нее большая. Убегая утром на работу она попросила, чтоб Миша  перед школой обязательно съел два яйца. Еле уговорил Мишу, которому эти яйца видимо уже надоели. Потом звонит с работы (работала в Наркомземе в управлении животноводства) - я выписала тебе пропуск- приходи, увидишь Буденного. Он у нас работает в отделе коневодства. Действительно, ровно в 10 часов появляется легендарный Семен Михайлович в сопровождении двух лейтенантов с шашками, и направляется в свой кабинет. Усы- как на портретах, но сам уже не  такой красивый- возраст!

  Родственники посочувствовали мне, что не поступил, но причину увидели в том, что фамилия у меня неподходящая для академии. И неспроста допытывались, кто за границей.. Походил по Москве. Начато много строек-работают пленные немцы. Был в Монино- там мой дядя, Хоня, строитель, руководил тысячами пленных- тоже что-то воздвигали. Запомнился чудесный концерт в лагере, который давали пленные немцы. Видно было много професиональных  музыкантов. Конечно, сколько б не работали немцы востановить все, что разрушили  в войну не смогут. Придется еще самим не один десяток лет…

   Возвратился в часть. Пообещали послать на офицерские курсы, а пока предложили оформиться еще на год на сверхсрочную.

Судя по письмам- дома было все благополучно. Решил с увольнением не спешить. Осенью перешел жить к Кате, а в марте следующего 1947 года, мы оформили свой брак. Это событие отметили с участием ее  подруг и моих друзей.

 

Наш 760 ИАП  расформировали и меня перевели в 191 ИАП в город Стрый. Там я нанял квартиру и перевез Катю. Она поступила на роботу в поликлинику в физкабинет. Летом поехали к моим родителям в Рязанскую область. Познакомил родителей   с моей женой. Она им понравилась и мой выбор был одобрен. До конца своей жизни они постоянно чувствовали ее заботу и доброту.

     Я еще  раз убедился, что ехать мне туда не стоит. Наоборот, устроившись где-то на работу, надо вытаскивать их оттуда.

 Дослужил год и больше на уговоры остаться не поддался.

    В марте 1948 года уволился. Встал вопрос, куда ехать?

Со мной служил парень из Лисичанска в Донбассе. Он так расхваливал свой город что я решил ехать туда «на разведку». Мне выписали билет в Лисичанск, и я поехал.

 Так окончился семилетний военный период моей биографии. 

Гайсин февраль 2003 г.                           Кальнер В.М.