КАК  Я  ВЫЖИЛ, БУДЕМ  ЗНАТЬ…
 
          Рассказ кавалера ордена Слава  Матвея Гершмана

 С Матвеем Гершманом я познакомился в  Ашкелоне. Его фронтовая биография полна  драматизма. Да и рассказывает он  о своей войне хлестко, откровенно. Тут к слову симоновские строки: «Как я  выжил, будем знать толькя мы с тобой»

-------------------------------------------------------------------------------------------------------

    Уже 3 июля 1941года собрали нас 1500 человек на станции Тереховка Гомельской области и отправили пешим ходом вглубь страны, чтобы  юные ребята не остались в оккупации.
     Вел нас старший лейтенант, призванный из запаса. Он  не разбирался в карте и не имел ни малейшего представления  куда идти и чем нас кормить. Короче, шли по территории Брянской области, ночи проводили в лесу, а утром на крики: «Подъем!
построиться  для движения!», многие не реагировали, а просто возвращались к себе по домам…Еда, взятая из дому, кончилась через неделю, и мы всю дорогу «побирались» у колхозников. Грязные, завшивленные, голодные, оборванные…
 Немцы бомбят колонны беженцев, постоянно приходят слухи о диверсантах или о том, что враг уже в Смоленске. Несколько раз и нашу «добровольческую бригаду» бомбили. Было страшно и жутко  впервые увидеть разорванных бомбами людей. Призывники разбегались, особенно из деревень, но мы - семеро парней с нашей улицы, дотопав до Брянска, решили идти в военкомат и просить о зачислении в действующую армию.
        Военком нас обматерил, орал: «… возвращайтесь в
 Гомель, к мамкам, я пионеров на фронт не посылаю!..». Пришли на вокзал, стоим и молчим. От перрона эшелон отправляется в Гомель. А мы даже не знаем, успели ли наши семьи эвакуироваться.
Не говоря ни
 слова, развернулись и пошли на восток. Больше месяца шли  вглубь по российским дорогам, вроде в противоположную от фронта сторону, а вышло, что пришли навстречу войне.
        Под Орлом был сборный пункт для таких бедолаг, как мы, а
 там собрано 40.000
человек под открытым небом. Вокруг колючая проволока. Из нашей Гомельской команды до Орла добралась только половина.  Спим на земле, едим сухари, теснота неописуемая, одним словом — все прелести военного лихолетья. Смешно, но первую ночь мы спали на колокольне ближайшей церквушки.
      Через пару дней начали распределять по воинским частям ребят 1923 года рождения, а того кто помоложе отправили дальше в тыл или на окопные работы. Все мои друзья были зачислены в танковые училища, а я уперся, мол, только в летчики! Кстати, из нашей «семерки», кроме меня, все ребята погибли на войне. Прошла неделя, уже начали формировать из нас стрелковую бригаду, как вдруг меня вызывают в штаб и дают направление в Воронеж. Иди, говорят, пилот ты наш, учись на «сталинского сокола». Приезжаю и попадаю в ШМАС-школа младших авиаспециалистов. Все равно, думаю, переведусь в летное училище. Семь месяцев длилась учеба, а после окончания ШМАСа, в звании старшего сержанта, меня направили служить в  239 -й авиаполк, воевавший на самолетах ЯК-1. 
       Полк был в составе Брянского фронта, базировался недалеко от Старого Оскола. В день приходилось обслуживать по 5—7 вылетов. Это был тяжелый труд. В полку был штурман, знаменитый летчик Иван Блохин, Герой Советского Союза. Эскадрильей командовал капитан Мальцев. Вот так началась моя фронтовая биография.
       В конце июня 1942 года немецкие танки прорвали оборону  фронта. К тому времени в полку не осталось исправных самолетов. Последний пилот  погиб на наших глазах над аэродромом. Он прижимал к земле немецкий самолет, принуждая к посадке на наш аэродром, немец уходил в отвесном пикировании, и они оба врезались в землю, прямо на взлетной полосе. В тот же день, мы заметили, что все штабники садятся в машины и уезжают. Никто нам ничего не говорит. На краю аэродрома стояли несколько неисправных самолетов «Харрикейн». Смотрим, а их особисты поджигают.
       Я говорю своему другу, механику Горещуку: - Все драпают, что делать будем? А с 1941 года у многих, на слова «прорыв» или «окружают», или на самое страшное для многих — «немецкие танки !»  -был уже рефлекс. Нет, не животная паника, а скорее готовность адекватно реагировать на ситуацию, тем более,  рядом ни одного командира и никаких приказов. Те, кто оставался на месте, ожидая, что в штабах о них вспомнят и дадут приказ на отход, имели два варианта развития событий — или в сырую землю навеки, или в плен. А в основном, бежали по принципу «спасайся, кто может».
       Первый год войны солдат многому научил. Горещук сказал, что, если сейчас хоть на час задержимся, нам хана, командующий фронтом  Голиков, наши похоронки лично подпишет…Был такой «военоначальник», бывший командир разведки РККА. Вышли на дорогу, ведущую к городу Острогожску. По обочинам раненые бредут, а все машины мимо проносятся. До солдата «серой скотинки», никому дела нет. Подобрал я на земле брошенный новенький автомат ППШ, стоим и «голосуем»,— никто не останавливается. Раненые возле нас сгрудились, просят: «Братки, выручайте». Вижу, идет полуторка с крытым верхом, ну я и дал очередь по скатам. Вываливается из кабины старший лейтенант с ТТ в руках, мат на мате, кричит, что у него особое задание, и всех перестреляет . У них, «полководцев», в такие минуты всегда «особое задание». 
      Я говорю: «Лейтенант, ты свою пукалку в кобуру спрячь, а то у меня в диске 70 патронов, а если раненых в кузов не возьмешь, я тебя здесь и порешу!». Бойцы, пока я с командиром «дружески беседовал», залезли в кузов, а лейтенант, обещая мне трибунал, расстрел и прочие удовольствия, сказал водителю: «Ладно, поехали».
     Через 30 километров добрались до переправы, а по мосту пропускают только боевую технику. Сошли мы с машины,  возле моста тысячи бойцов стоят в полной прострации. Река неширокая, всего метров 200 в ширину, сейчас не помню точного названия, приток Дона. Кто вплавь пустился, кто с разбитых кузовов плот мастерит. А затем начался ад кромешный.
       Немцы  беспрерывно бомбят переправу, одна волна бомбардировщиков сменяет другую. Наши зенитки они сразу подавили. Лежим с Горещуком, землю русскую обнимаем, а вокруг нас месиво из людских окровавленных тел. Образно говоря, «все «небо  черное» от немецких самолетов. Да и перебегать невозможно, солдаты лежат на берегу в «два наката», техника брошенная, трупы лошадей…
        Мост пока еще был цел,  переправа не прекращалась  и во время бомбежки. Побежали к мосту и на ходу прыгали в грузовик. А в кузове, мать честная!!! открытые ящики с запалами от гранат и мины лежат. Если бы хоть одна пуля или осколок попали в машину, от нас бы пыли не осталось. Было такое ощущение, что все немцы бомбят и стреляют только по нашей машине. Отъехали от переправы на полкилометра, спрыгнули. Друг мой пошутил, что я мол, не поседел, как был рыжим, так и остался. А перед нами заслон, всех назад гонят…Хорошо, хоть мы с оружием были, а кто винтовки бросил, тех в сторону отводили. Раненых сразу проверяли, искали «самострелов». Наспех сколотили из нас сводный отряд и бросили окапываться  у реки.
      К вечеру дали приказ на
 отход на станцию Лиски. Пока дошли до нее, нас еще три раза пробомбили, отряд  наш половину людей потерял.
        От железнодорожного узла доехали до станции, которую мы прозвали «Хреновая», там нас снова сортировали ,  распределяли. Я попал в Борисоглебск,  оттуда в Солнечногорск на формирование 7-го механизированного корпуса. На этом мой «роман» с авиацией закончился, так как никто нас по прежним частям не возвращал.
         Что происходило на уровне бригад , неведомо. Помню только, что в бригаде было нас,
примерно, 3 тысячи солдат. Узнали, что я оружейник и назначили командиром взвода крупнокалиберных пулеметов в пулеметную роту 16-й механизированной бригады. Получил звание—старшина. Каждый пулемет весил 180 кг., только станок со стволом 132 кг. А еще щиток, наплечники. Скорострельность 600 выстрелов в минуту, дальность стрельбы где-то 2.500 метров. Стреляли бронебойно-зажигательными патронами, каждая пуля весила почти 50 граммов, как у ПТР. Ленты были металические, по 25—50 патронов в каждой. Ленту надо было поддерживать при подаче, иначе патрон шел с перекосом. На стволе стоял кольцевой визир, можно было стрелять по самолетам, БТРам, пехоте. Даже боковую броню танка наш патрон прожигал, а траки гусениц перебивал начисто. Ставили пулеметы в открытые кузова машин ЗИС. Потом уже, в 1943 году, мы получили американские «студебеккеры».
           В моем взводе было 4 расчета, всего 22 человека, вместе с водителями. Ротой нашей командовал старший лейтенант Лысенко. Подготовили нас хорошо, боеприпасов для тренировок дали достаточно. Корпус числился в резерве Ставки, год мы просидели в лесах, ожидая приказа отправиться на фронт. У меня близкий друг служил в разведвзводе бригады, Володя Афанасьев. С ним я ходил к начальству,  просил перевести в разведку, а мне отвечают, что если совершу что- нибудь геройское, тогда и подумают о переводе. Каждый раз новые слухи, то на Донской фронт наш 7 МК бросят, то на Курскую дугу.
          Все оголодали. Год бойцов силосом кормили -  три раза в день по черпаку капусты, да хлеба в сутки 600 граммов - весь паек. Все страдали кровавым поносом. Только в августе 1943 года корпус  направили на фронт. Сначала на Украину, под Полтаву, потом в район  Кременчуга. Корпус ушел в прорыв, оторвался от наших передовых частей на 60 километров. Последовал немецкий ответный удар, и покатились мы назад.
       Что творилось, даже рассказывать неохота…Танки наши отходят, свои же грузовики с дороги сбрасывают, своих же раненых в суматохе давят.
      Беру трех солдат, а остальным  говорю, чтобы  ждали, а мы пойдем, разведаем. Прошли метров двести по селу. А за поворотом  немецкие автоматчики. Кинул я в них три гранаты, ребята из автоматов стреляют, отходим к машинам, а их уже след простыл. Бросили нас товарищи.
       Опять нам повезло, через 500
 метров нарвались на грузовик ЗИС с нашей бригады. Водитель бледный стоит с винтовкой и спрашивает:«где наши?» Не рискует в одиночку ехать, там же не разберешь в этой «каше», где немцы, а где свои. Проехали несколько километров,  машина в воронке застряла. Дальше  пешим ходом. Пробились, видим по полю несколько сот наших
солдат отходят, скажем так, «организованно и солидно» - отстреливаясь. Немцы из орудий бьют, техника наша горит. Дошли до своих, а там  генерал со свитой полковников, в руках пистолеты, орут. Думаю, сейчас шлепнут под горячую руку. Подошел, докладываю:
   - Старшина Гершман вышел с тремя бойцами.
   Генерал обложил меня в три этажа, на этом все обошлось. Положили всех в цепь. В километре от нас немецкие танки. Размазали бы нас в чистом поле гусеницами, но спас не Бог, а танковый полк, приданный корпусу. Незабываемая картина. На головном танке, рядом с люком водителя стоит командир полка и показывает экипажам направление движения и куда вести огонь. Рядом с танком снаряды рвутся, а его не задело даже,  в атаку пошел, как смертник, не прикрываясь броней. Остановили они немцев в лобовой атаке, нас заменили, а потом началась «раздача». Комбрига, полковника Железняка, сняли с должности, а несколько офицеров «упекли» в штрафбат за оставление позиций без приказа. Потом  я нашел свой взвод, стоят хмурые солдаты возле машин, молчат.   
       Наши пулеметы  расположились  у штаба. От взрыва, на одной из машин, пулемет перевернуло. Подбежал к  машине, командую бойцам: – «Романцов, Чикурашвили ко мне!». А штабные руками машут, кричат: «Не стрелять, из-за вас немцы штаб накроют».  Подняли втроем пулемет, поставили на место, и я начал бить по самолетам. «Юнкерс» на меня пикирует, стреляет. Вот, думаю, смерть моя пришла, но я его опередил, видимо, попал в летчика. Самолет «свечку» сделал и рухнул на землю. Кругом раздалось «Ура!!!» Представили меня за сбитый немецкий самолет к ордену Отечественной Войны 2-й степени, согласно статуту ордена. Первый орден в бригаде. Ну а я, опять завел свою «шарманку», мол, в разведку обещали отпустить. Махнули они рукой, а я перешел в разведвзвод к другу своему Володе.
       Не знаю, как в других частях, а в нашей евреев в разведку командование  брало охотно, во- первых, знание немецкого языка, поскольку немецкий и идиш весьма схожи, во – вторых, знали, что к немцам еврей не перебежит и в плен не сдастся.
Бойцы у нас подобрались своеобразные. Был солдат по фамилии Байбуш, с довоенной профессией — конокрад. Был уголовник Перфильев, отсидел до войны в общей сложности 10 лет, все нам про Колыму рассказывал. Командовал разведкой лейтенант Владимиров. Ребята в подавляющем большинстве  люди отчаянные, хотя понимали, что век разведчика короток.
       Гоняли нас к немцам, чуть ли не через каждые три дня. Начинают в штабе обещать, если возьмете немецкого офицера, всех к ордену Красного Знамени представим. Разок бы сами за линию фронта сходили, посмотрели бы, как германские офицеры толпой стоят и русской разведки  дожидаются….
       Разведпоиски готовили основательно, саперы, группа прикрытия и захвата, все, как положено. Успел я сделать  пятнадцать выходов, все время в группе захвата. Взяли мы несколько «языков», но все захваченные немцы были рядовые или унтер-офицеры. А вообще, даже после того, как прошло с тех пор 62 года, трудно рассказывать о том, как часовых ножом «снимал» или о четырех рукопашных схватках в немецких траншеях, за время моей службы в разведке. Это запредельное озверение и жестокость. Не хочу об этом вспоминать.
        Один раз, послали меня с
 Перфильевым в немецкий тыл  разведать, что за части движутся по дороге. Гул моторов мы слышали за несколько километров. Ночь украинская темная, хоть «глаз выколи», ничего не видно. Нейтралку прошли целыми, хоть нас и обстреляли. В тылу у немцев ползем, темень жуткая, так нас на минное поле и занесло.  Перфильев  психует, погоны с себя срывает, а свой автомат мне в руки сует. Говорит, что дальше не пойдет, сил  нет, и  решил немцам сдаваться.  Успокоил его с трудом, а к утру добрались до дороги. А там сотня машин немецких с пехотой. Обходим опасные места.
      Еще сутки  к своим выбирались. Уже в десяти метрах от наших позиций  Перфильев попросил, чтобы я никому не рассказывал о его малодушии. Я ему: «Ты сам об этом забудь». Вышли, доложили в штабе, а  нас с  Перфильевым уже похоронили, каждый свою версию выдвигал, то ли мы на минах подорвались, то ли Перфильев меня убил, а сам к немцам перешел.
      В другой раз пошли в немецкий тыл, взяли «языка», но на обратной дороге заплутали и вышли на участок соседей. Немцы нас обнаружили, стреляют вдогонку. Встали в рост и бежим. Тут по нам свои же из пулеметов ударили. Двоих по ногам задело. Хорошо, хоть разобрались быстро, иначе бы наша группа в полном составе «погибла, выполняя воинский долг», как говорится. В разведке такая смерть часто случалась.
      Когда начались бои за Кировоград, наша бригада уже была почти полностью выбита. На последнем издыхании захватили станцию Батызман. От бригады, в середине декабря 1943 года, оставалось человек 200—250, считая тыловиков.  Из разведки было всего 8 человек.
     В роте  осталось всего три пулемета, а офицеров вообще не было. Лысенко в батальон к мотострелкам забрали. Вызвали меня и приказали принять остатки роты под командование. Утром 19 декабря 1943 года бригада держала оборону, как простая пехота. Перед нами была лощина. Слышим рокот танковых моторов, все напряглись, ведь у нас даже пушек не осталось. Правда, на краю села стояли две  самоходки, но не из нашей части.
       Побежал я вперед по пустой траншее разведать, что там творится, вижу, в лощине немцы для атаки накапливаются. Насчитал 11 танков, а в это время рядом снаряд разорвался. Левое предплечье перебило. Весь в крови бегу к своим в страхе,, что если сейчас сознание потеряю, то попаду в плен. Снега в рот напихал, чтобы быстрей очнуться. Пистолет на бегу достал, чтобы  успеть застрелиться. Добрался до ребят, а бинтов нет ни у кого. Хорошо, у меня под шинелью был ватник одет. Я его в клочья  и ватой  рану затянул. Потом ремнем руку повыше перетянул, вроде полегчало.
       Командую « К бою!» Бойцы  настаивают: - «…уходи,командир, ты же ранен…». Нет, думаю, хватит, набегался, пришел и мой черед в землю лечь. Бой был страшный…
Из командного состава бригады с
 нами остался только начальник штаба подполковник Егудкин Хаим Лейвикович. Он самоходки к нам подтянул, они нас и выручили, подбили 6 немецких танков.  Тогда же на моих глазах заполнили на меня представление на орден Отечественной Войны 1-й степени, «за то, что раненый не оставил поле боя, отражал атаку, проявил, отличился», и так далее.
        Нашелся фельдшер, перебинтовал меня. Комбриг вернулся и приказал помпотеху: -«Бери машину и вези раненых в санбат». Помпотех наш был славный человек. Сидит рядом в машине и говорит мне –«Везучий ты, Матвей, живой остался, скоро три ордена получишь». Я в ответ сдуру ляпнул: «Так вы бы по тылам не ошивались, глядишь и себе награду бы заслужили». Он только засмеялся.
     На мне была кубанка из серого каракуля, похожая на папаху высшего комсостава. Подарили одному украинцу ведро меда, а он нас, разведчиков, кубанками отблагодарил. Едем, а по дороге стрелковый полк идет с развернутым знаменем. Помпотех снял с меня шапку, машет ею и кричит –«Посторонись орлы, раненого полковника везу!» Все расступились, и мы проехали, «веселясь», что снова живы. Привезли меня в медсанбат,  назад я в бригаду уже не вернулся. А из трех вышеупомянутых орденов получил только первый, «самолетный», и то вручили его мне в 1950 году. После войны я искал Владимира Афанасьева. На мое счастье, он выжил, имел два ордена Славы, помимо других наград. Встретились с ним и дружили долго и крепко до моего отъезда в Израиль. А потом уже только переписывались.
       Через 30 лет, после Победы, получил приглашение на встречу ветеранов корпуса. Нас тогда еще много было живых ветеранов…Стоит Егудкин, на пиджаке у него орден Ленина, четыре ордена Красного Знамени, и еще полный «иконостас». Он с лета 1944 года и до конца войны нашей бригадой командовал. Все к нему подходят, руку жмут, кто в форме честь отдает. Я стою в сторонке, стесняюсь подойти. Сколько тысяч человек прошло через нашу  бригаду за время войны, вряд ли, думаю, он меня вспомнит… Егудкин увидел меня, узнал и зовет к себе: «Вперед, разведка». Подошел к нему, обнялись. Он смотрит на мои регалии и спрашивает – «Где орден за декабрьский бой?». Отвечаю: «Ищет, наверное». Он снова :–«В архив наградной обращался?» Так я ему всю эпопею свою послевоенную вкратце поведал, и доверительно сказал в конце, что я с советской властью переписку окончил. Он только головой покачал и говорит: «Держись, Гершман, главное живой остался!»
 
На снимке: Матвей Гершман в годы войны».
 
      Попал в госпиталь в город Березники, в Пермскую область. Лежал там 4 месяца, начался остеомиелит, да и кости срослись неправильно.
    Пришел к начальнику госпиталя, умоляю о выписке, объясняю, что хочу вернуться на фронт. Он подает мне табуретку и требует, чтобы я ее поднял на вытянутой руке. Куда там, рука слабая стала совсем. Военврач спрашивает: – «Как же ты окоп себе выроешь с такой рукой?» Короче, пообещал, что как наши его родной город Одесса освободят, тогда он меня и выпишет. В марте 1944 года пришли «сватать» выздоравливающих бойцов в пехотное училище. Пришел я на мандатную комиссию, все о себе рассказал, только не приняли, до сих пор не могу понять причину отказа. Хотя я даже радовался, что в тылу снова голодать не придется, да на плацу маршировать
    9 апреля передали по радио, что Одесса наша, я снова к начальнику. Он от слов своих не отказался и уже через неделю я попал в запасной полк, а оттуда, с маршевой ротой, прибыл в 88 гвардейскую стрелковую дивизию в 8-ю Гвардейскую Армию генерала Чуйкова.
     Немцы называли нашу дивизию «дикой» и выставляли против нас  дивизии СС.
     На висленском плацдарме мы бились с дивизией «Геринг», под Ковелем с дивизией «Викинг». Наша 88-ая  была сталинградской закалки, но к лету 1944 года в стрелковых ротах уже не осталось солдат — участников боев в Сталинграде. Комбаты, как мне рассказывали, в большинстве своем, были ветераны дивизии. 
       Назначили меня командиром стрелкового взвода, а наш  полк повезли в эшелонах под город Сарны Ровенской области. Особисты провели инструктаж в ротах, довели до нашего сведения, что в лесах сосредоточены десятки тысяч бандеровцев. Было запрещено отходить  от теплушек. Но черт меня дернул, на каком-то полустанке удалиться метров на сто от вагонов. Хотел набрать сена из стога, чтоб спалось на вагонных нарах помягче. Беру в руки охапку, и вдруг, двое штатских с винтовками, говорят без украинского акцента: «Стоять, милиция! Пройдемте с нами.»   Хорошо думаю, сейчас разберемся, что им надо.
     Прошли двести метров до ближайших хат, заходим в пустой дом, интуитивно чувствую, что-то здесь не то. Задний «конвоир» на меня набросился, начал душить. Я изловчился, просто выскользнул из своей новой английской шинели, она у него в руках осталась, и вцепился в винтовку его напарника. В разведке приемам научили, сделал  ему подножку, он и упал, а винтарь я перехватил. Двинул обоим  прикладом по голове, а стрелять в них боюсь, вдруг  и на самом деле парни из милиции, просто произошло недоразумение, и  меня приняли за диверсанта?
    Связать их не догадался. Прибежал назад к эшелону. Голова моя разбита, кровь идет. Ротный спрашивает, что случилось, я объяснил. Побежали мы  к тем хатам, а бандеровцев след  простыл. Начальнику эшелона доложили, он на меня наорал, но обошлось без наказания за нарушение приказа. Вот так мог и погибнуть глупо.
    После пошли пешим ходом на Ковель, пополнили роты жителями Одесской области. Кого там только не было, и бывшие полицаи, и «примаки» из кадровой армии «три года на печи пролежавшие», и юнцы восемнадцатилетние. Всех, кого полевой военкомат отловил — сразу к нам. Выделили пять дней на подготовку молодого пополнения.
       Наша рота достигла почти полного списочного состава — 108 человек. Немецкая оборона под Ковелем была построена из шести поясов. Доты, дзоты, траншеи полного профиля, ловушки для танков, все по последнему слову фортификации.  Нейтральная полоса  нашпигована минами.
     Посередине нейтралки протекал ручей, и мы, и немцы тропу к нему разминировали и ползали воду набирать. Перестреливались, сталкиваясь по разные стороны ручья.  Иначе воды не достать. До этого копали ямы, а в них болотная жижа. А потом нагнали на наш участок «тучу» артиллерии, говорили, что 300 стволов на километр наступления. Сам видел, как комдив Панков с маршалом артиллерии Вороновым проверяли дивизионы, выдвинутые на передний край. 18 июля получаем в 4 часа утра приказ оставить в окопах шинели и вещевые мешки, взять по два боекомплекта и подготовиться к атаке, следуя вплотную за огневым валом.
    Придали радистов – корректировщиков для связи с артполками. Слева и справа от нас выдвинулись «шурики»,- штрафные роты.
   В пять часов утра дали залп «катюши», а потом вся мощь артиллерии ударила по немцам. В воздухе наши штурмовики ИЛ-2 немецкие позиции перед нами «утюжат». Через 30 минут и мы пошли. Вся земля  перепахана снарядами. Немецкий огонь был сравнительно слабым, мы ждали, что они нас сметут пулеметным огненным шквалом, но вот страшный и горький случай. Рядом со мной, в цепи, шел наш комбат, майор, красавец, осетин по национальности. Ему разрывная пуля разворотила плечо. Он посмотрел на рану, да и выстрелил себе в рот из пистолета, видимо не хотел страдать на госпитальных койках… До сих пор не пойму его поступок.  Стоим, ошеломленные увиденным, а останавливаться нельзя. Добежали до первой  траншеи, заваленной немецкими трупами, а кто из «фрицев» жив -- все оглушены, контужены, никто из них не сопротивлялся.
      Вдруг по нам своя артиллерия ударила. От роты только 38 человек в строю осталось. Жутко. Понимаете… А сзади штабы нас подгоняют –«Вперед!». И так четверо суток  непрерывный бой! На ходу спали. Штрафников, соседей, начальники погробили в полном составе, а мы гвардейцы за эти дни прорвались к Бугу, пройдя 70 километров.
      Перед переправой через Буг в роте было девять человек!!! Сапоги мои сгорели, и я последние два дня боев воевал в портянках, привязанных к ногам бечевкой. С убитых я никогда ничего не брал и не снимал. Мост через реку был наполовину уничтожен, саперы натянули тросы между уцелевшими опорами моста, и по ним мы переправились. За Ковельский прорыв меня представили к ордену Красной Звезды, его я тоже получил уже после войны.
       24-го  июля подошли к Люблину. Танки 2-й армии вошли в город, а нашу дивизию срочно кинули освобождать лагерь смерти Майданек. Еще дымились печи крематория. Освободили мы всего 1.200 узников, их немцы добить не успели. Там лежали тысячи трупов. Бараки длинные такие, окрашены в зеленый цвет. Склады одежд, волос, химикатов…Скелеты обтянутые кожей на земле лежат.   
    Помню, подошел к старушке, освобожденной нами узнице, и  говорю: «Не плачь бабушка, теперь жить будешь». Она отвечает: «Да мне всего 23 года …»
 Я смотрел на весь этот кошмар и  с содроганием думал о своей семье. С июля 1941 года я  не знал, что с  моими родными: живы ли они или погибли в гетто. За три дня до освобождения  концлагеря взяли мы в плен власовца. Обычно их на месте кончали. А этот был совсем парнишка молодой. Сказал я тогда бойцам: «Пусть идет в плен, не трогайте…» Когда стоял возле печей, то пожалел о своем добродушии.
      Примерно двое суток мы прочесывали лагерь и его окрестности, добивали охранников -эсэсовцев. Дальше перебросили нас в Люблин. Ждали, когда нас сменит Армия Войска Польского.
     Устроили парад, генерал Берлинг, польский командующий на белом коне прогарцевал, прошли батальоны в конфедератках. Цветы, операторы фронтовой кинохроники, полный ажур. А нас в сторонку, словно мы в Люблин туристами пришли. Кстати, у поляков почти все офицеры были русские и евреи, переведенные к ним из Красной Армии, это потом в Польше они «панов» намобилизовали, а летом 1944 года Народная Польская Армия выглядела как советская дивизия, переодетая в чужую форму. Солдаты наполовину были «советского разлива», украинцы и белорусы.
       Повели нас к Висле. Перед переправой получили пополнение. Ротные за голову схватились. Половина будущих гвардейцев «западники», вторая половина «елдаши» — так в шутку называли призванных из Средней Азии. Про «западников», скажу честно, может кому -то это и не понравится. Они воевать не хотели, да и прислали к нам каких-то хилых и кривых мужиков. Был, правда, один хохол по фамилии Максимов, громила под два метра ростом. Ему пулемет вручают, а он говорит: «Командир, у меня сердце слабое, если снаряд рядом разорвется, я же сразу помру..» Мы «охренели» от подобного откровения. Ничего, жизнь заставила, попривык наш «медведь», а уже потом в обороне косил Максимов «гансов» из пулемета даже с явным энтузиазмом. После войны, когда я в сталинских лагерях сидел на Воркуте,  у нас было много бывших бандеровцев, все как на подбор, здоровые лбы. Но откуда набрали эту «инвалидную» команду?
      Насчет солдат из Средней Азии, скажу следующее. Мой новый ротный, еврей из Одессы, войну «ломал» с октября сорок первого, был четыре раза ранен.  Он сразу сказал, что мы замучаемся «нацменов» в атаку поднимать, а если кого- то из них ранило, так весь «кишлак» возле него собирался, а немец в это время одной миной всех накрывал. Узбеки русским языком почти не владели, команды понимали с трудом. Если бы в обороне стояли, нашлось бы время этих бойцов к войне настоящей подготовить, но нам предстоял бой за плацдарм! Если «елдаш» выживал после пары боев, он потом воевал, как правило, неплохо. А казахи вообще становились добрыми солдатами. Это мое сугубо личное мнение, если кого задел, прошу извинить.
    Русских солдат Сталин с сотоварищами истребил в первые два года войны, так в конце войны призывали, что под рукой было. Например, перед боями в Берлине, пополняли нас молодежью 1926 и даже 1927 года рождения, а также бывшими военнопленными, только-что освобожденными из немецких лагерей,  даже не успевшими пройти проверку у особистов. Войну в пехоте заканчивали ребята 1925—1926 года рождения, старшие призывные года уже основательно повыбило.
      Ладно, вернемся к Висле. Начали плоты делать, лодки искать. Прибежали политотдельцы, призывают воевать геройски, одним словом,- «вдохновляют». Агитатор полка листок из блокнота вырвал, я на нем написал заявление в партию: «Если убьют, прошу считать меня
коммунистом». Тогда я еще верил  всему советскому , идеям великого Октября.
Перед каждым форсированием я с жизнью прощался. Плавать не умел. Даже, если кто  и был пловец отменный, все равно в сапогах и с оружием выплыть не мог, тонул.
    Ширина Вислы перед нами больше километра, глубина до тридцати метров. Комиссары нам рассказывают, что немцев на том берегу мало, мол, все резервы они под Варшаву бросили. А вышло совсем не так. Переправлялись всем полком одновременно, на рассвете. А тут и немецкие бомбардировщики на нашу голову. Бомбили нас «чемоданами». Летит такой ящик, а из него мелкие бомбы сыпятся. Сбросят бомбовой груз, а потом пулеметами «стригут». Прямо «по головам ходят». Кто доплыл до противоположного берега, падал обессиленный у кромки воды, а сверху, с бугров, по нам пулеметчики долбят, оставаться на месте нельзя ни на секунду. Насилу бойцов подняли и вперед. А там -«здравствуйте», через сто метров еще одна речушка, хорошо, хоть неглубокая на мое счастье. Перешли ее по горло в воде. А нас в это время немцы «выкашивают», если кто раненый падал,  сразу захлебывался.
     Поначалу плацдарм был километра два глубиной, а потом шли бои за его расширение. Продвигаемся, смотрим - кусты помидорные. На них помидоры красные, крупные такие. Десяток бойцов к кустам подбежали. Кто- то первый помидор сорвал, а там мина прыгающая. Ее называли «лягушка», если эту мину тронули, она подлетала в высоту на метр и маленькими металлическими шариками всех косила. Вот так сразу полвзвода потеряли.
    Перед нами высота, немцы стреляют так, что головы не поднять. Ротный рукой знак подал, мол, подымай своих. Вскочил, пинаю ногами «елдашей», ору: «Вперед…Вашу мать…», а по нам огонь такой, что слов, даже сейчас не могу подобрать, чтобы про эту жуть рассказать. Каску я на переправе потерял, был в пилотке.
    У моих ног пулеметные очереди фонтанчики земли высекают. Пилотку с меня пулей сбило. Залег, ползу к ротному. Бойцы окопаться пытаются. Кто приподнимался, тех сразу насмерть. Комроты говорит: «Матвей, давай еще раз! Пошли снова в атаку, Бог сжалился, выбили мы гадов. Заняли высотку, окопались, командир народ пересчитал. Шестнадцать нас осталось…
    Бомбили нас день и ночь. Причем крупными бомбами, от каждой воронка метров восемь. Земля песчаная, траншеи осыпались. Многих солдат завалило землицей…Появляется пьяный
комбат, бывший танкист, не пойму, как он в пехоте очутился. Матерится, каждое второе слово «по матушке». Начал мне расстрелом угрожать, за то, что окопы не восстановили. Ротный пришел и говорит комбату: «…Пошел на х.., еще раз в роте появишься, самого пристрелим…».Через неделю этого алкаша-танкиста контузило, и его через реку в тыл эвакуировали.
      Потом уже «по часам воевали». Снайпером я там заделался. Один раз лежал в засаде напротив немецкого охранения. Первым выстрелом промахнулся. Немцы из окопчика лопатку саперную выставили, она на солнце блестит. Не стреляю, жду. Они дальше каску над бруствером подымают. Не реагирую, наблюдаю через оптику. Немец чуть голову приподнял, решил обстановку оценить, я его и срезал. Товарищ его начал тело оттаскивать, привстал, так его тоже в «небесную канцелярию». А у третьего нервы сдали. Вскочил в полный рост, строчит из автомата в белый свет. Одним словом, счет: «три –ноль» в нашу пользу. Назад приполз.
Винтовку снайперу нашему отдаю и говорю: «Коля, не вздумай сейчас охотиться, сиди в траншее». В блиндаж завалился, а немцы нас начали минами забрасывать. Через десять минут сообщают, что снайпера нашего убило. Полез он вперед, зря меня не послушал.
     Всего за войну, из снайперки у меня 27 попаданий по врагу, а убил или ранил, сказать точно не могу. Надеюсь, что убил. Кстати, немецкие снайпера были мастера своего дела, а для нас  - сущее наказание. Не давали вздохнуть спокойно. Сколько они нашего брата положили!…Это только в кино, на передовой все с орденами ходят. Никто медали на гимнастерке не таскал. Снайпера на блеск металла на солнце реагировали моментально .И били без промаха.     Довелось мне и фрицевский  расчет пулеметный вырезать, а на Одере и танк немецкий добить из трофейного «фаустпатрона». И еще много чего довелось.
    Я жил войной, для меня это было, ну скажем так, - «ремесло», пусть это странно звучит. Выжить не надеялся, и все торопился побольше немцев убить, чтобы за родных отомстить. Да и Родину я любил, это не просто «красное словцо».
    За бои на плацдарме меня представили к ордену «Слава».
    В октябре меня ранило пулей в ногу. В санбат приволокли, а потом дальше в тыл. Думал ранение легкое, но пошли трофические язвы, привезли в госпиталь, в город Пружаны, недалеко от Бреста, там я три месяца кантовался. Выписали в запасной полк, стоявший в Бресте. Гвардейцев должны были возвращать по своим полкам, была такая привилегия, оформленная специальным указом для гвардейских частей. Но это на бумаге, а в действительности… В январе сорок пятого посадили нашу маршевую роту в эшелон и привезли в качестве пополнения в 295 Херсонскую Стрелковую Дивизию. Попал я в 1040 –й полк. Дивизия готовилась к броску через Одер. Вот так я ступил на немецкую землю.
      Да вроде все как обычно. За четыре дня до форсирования принял взвод. Все солдаты были уже с фронтовым опытом. Дивизией командовал Герой Советского Союза Дорофеев, полком  - подполковник Козлов, тоже Герой Союза. Ходил с черной бородой, выглядел витязем из сказки. Бойцы его уважали. Человек он был смелый, простых солдат не чурался. Меня он прозвал –«красный старшина», за цвет волос. Это сейчас я седой, а в молодости была рыжая шевелюра.       Лодки уже готовые стояли. Вдруг приказ, всем назад. Оказывается, что одна сволочь к немцам перебежала  и они знали место и время переправы
     Через день, на рассвете, начали переправляться. Первый батальон в тишине сел в лодки. Над рекой туман, мы думали, может повезет ребятам, переплывут незаметно. Одер река широкая, да еще разлилась в пойме. Где-то на середине реки, немцы открыли огонь, а дальше по «обычному сценарию». Высадились, захватили, удержали и тому подобное. Мемуары полководцев читаешь, такое впечатление, что просто игра в «Зарницу», а не переправа через Одер. А там столько крови пролито…Вы когда- нибудь слышали крики десятков тонущих людей? На плацдарме, когда держались, немцы нам по громкоговорительной установке- «песни гоняли». Начнут с «У самовара я и моя Маша» или «Красноармеец был герой, на разведку боевой», а потом сволочь какая-то, наверное власовец, на чистом русском языке начинал пропагандировать:-«Вы пришли на немецкую землю по колено в крови, по трупам своих
товарищей. Берлин всегда будет немецким».А мы в ответ стрельбой отвечали из всех огневых средств. Потом были бои на Кюстринском плацдарме. За эти бои я второй орден Славы  получил.
     Все началось с того, что «влюбился» я в «фаустпатроны». Все время лазил по немецким траншеям и собирал «фаусты». Позже мои бойцы к поиску подключились. Так я постоянно тренировался в стрельбе из «трофея». Брали мы немецкий городок, а у них на высотке дом стоял двухэтажный, как бы в стороне. Со второго этажа два пулемета нас расстреливали в упор. Спрятаться нет никакой возможности — местность открытая. Бойня, одним словом…Артиллеристов наших рядом не было. Пополз с двумя «фаустпатронами» к дому. Метров тридцать оставалось, думаю — все, надо стрелять. «Фауст», вообще на сто метров бьет, но лежа на земле из него не выстрелишь, сразу спину спалит. Придется вставать…Оплакал я себя заранее. Встал, успел два раза выстрелить, и  оба раза попал точно. Пулеметы замолчали. Бойцы дом зачистили, тихо стало вокруг. Фляжку со спиртом мне в руки сунули. Выпил половину, даже не захмелел поначалу. С того дня, у меня какая-то «подленькая» надежда появилась, что  доживу  до конца войны.
      Через неделю танк Т-4 подбил, тоже из «фауста». Пошел «фарт», хотя бои были тяжелые. Немцы на своей земле дрались до последнего патрона. Только дети и старики из «фольксштурма» сдавались, а кадровые вояки стойко держались. Сдались они в плен только по приказу, после капитуляции гарнизона Кюстринской крепости.
     Как то взяли немца в плен и спрашиваем его –«Что не сдаетесь, все равно вам «крышка»,.окружили мы вас намертво, никто не прорвется». Немец отвечает – «Мы бы сдались, да власовцев боимся, они нас на прицеле держат». Да и заградотряды немецкие похлеще наших были. Кого из своих дезертиров ловили, сразу вешали. Я эти «гирлянды» пару раз видел.
  Мы пленных немцев не расстреливали, на эту тему был жесткий приказ. Вспоминается вот еще что: отъелись мы там, впервые за всю войну ходили сытые. Немецкое население убежало на запад, дома брошенные стояли. В подвал спускаешься, а там — окорока, соленья, сало, варенья, консервов всяких- «море разливанное»..
    Там же  на земле немецкой застала меня радостная весть. В январе 1945  идем маршем, вдруг
бежит полковой почтальон и кричит–«Гершман! Пляши!». Из Гомельской области сразу три письма. Живы мои родные! Настроение у всех было приподнятое - шли на Берлин.
Рядом   лавиной  идут танки, все дороги техникой забиты.
    А потом, как в песне –«Последний бой, он трудный самый».
…Сколько солдатской крови пролили в тех боях, до сих пор никто не знает. Кидали нас в «мясорубку» без малейшей жалости. Историки цифрами по сей день «играют». Поймите, я был «Ванька-взводный», войну видел не на оперативных картах и не в тыловом обозе. Меня смерть каждый день в гости ждала, да я, видимо, тогда опоздал. Мне о всяких там гениальныех стратегических и тактических замыслах никто из полководцев не докладывал. Я прошел от Зееловских высот до Бранденбургских ворот- самый кровавый свой путь за всю войну.Две недели в бою, в составе штурмовых групп. Поэтому, имею право сказать, что если в те дни и был ад на земле, то ад находился в Берлине.
     В штабах на гармошках играли, да за победу выпивали. Всего не буду рассказывать, хватит вам нескольких эпизодов. Есть такая пословица – «Больше всего врут на войне».Так слушайте правду. Хотя, начнем с информации, за достоверность которой, я не ручаюсь. В лагере на Колыме я сидел с одним бывшим офицером разведотдела армии. Так, с его слов, 15 апреля немцы взяли «языка» -офицера и он сообщил им час начала наступления и «гансы» все войска отвели вовремя в тыл. Когда начальство с «прожекторами баловалось», в передовых немецких траншеях было только боевое охранение… Но встретили они нас смертельным огнем.
          Два дня мы на этих высотах бились. Сержант моего взвода лежит в воронке рядом и говорит мне, что так только в 1942 году под Ржевом людей гробили. Танки наши рядами стояли сгоревшие. Пройти они не могли, немцы на всех направлениях рвы с водой сделали. Танкисты на склонах остановились и их как в тире истребляли. Прорвались мы к концу второго дня. Все роты перемешались, командиров почти всех из строя вывело. Помню, ворвались на железнодорожную станцию, а нас из зениток «крошат». Подошли танки ИС-2. Снова живем.
       Двадцатого апреля сформировали штурмовые группы. В нашей группе было человек пятьдесят. Огнеметчиков нам дали, взвод пушек из полковой батареи и прикрепили взвод танков. Даешь Берлин! Десять дней уличных боев. Из каждого окна и подвала по тебе стреляют, грохот  неимоверный. На каждой улице баррикады, куски от стен на головы рушатся. 
      Потери дикие, каждый день группы пополняют, сливают между собой, а к вечеру все равно нас меньше половины оставалось. Театр какой-то захватили, еще бой идет, а я от усталости к роялю, стоявшему в центре зала, прислонился и сразу заснул. Бойцы смеются: «Наш старшина – пианист…» Стены комнат в домах «фаустами» пробивали и так шли дальше. Танк наш  немцы подбили. Я раненого механика из люка вытащил, на спину взвалил, отбегаю от танка, а в это время танкиста пулеметной очередью прошило. Выходит телом своим меня прикрыл. Последний танк нашей группы получил снаряд, от вкопанной в землю «пантеры». Башня от Т-34 отлетела и своим весом еще несколько бойцов насмерть задавила. Вот такая война там была.
    Я эту Унтер-ден-Линден, до сих пор по ночам вижу. Снова нас объединили с другой штурмовой группой, разведчиков дивизионных подкинули и опять вперед. Бьемся за здание какое-то, дым кругом, смрад, а потом узнали, что брали мы   министерство иностранных дел.
    Довелось мне и берлинском метро водички похлебать. В фильме «Освобождение», то что в метро творилось, показано довольно честно. Мы, правда, там тоже стреляли налево и направо. Первого мая вышли к рейхстагу, если я правильно запомнил, на Вильгельмштрассе, здесь самый страшный бой был. Там много наших ребят полегло. Не сдавались войска СС , сопротивлялись до последнего. В рейхстаг зашли, когда бой в здании затихал, только в подвалах еще шла стрельба.
     Даже радоваться некогда было. Вот такой кровью брали Берлин…Это я вам не содержание фильма ужасов рассказал. Расписался на стене рейхстага:«Гершман из Гомеля». На этом для меня война закончилась.
   Когда наградной лист заполняли, даже распорядились новый комплект обмундирования выдать. Жди , говорят Гершман, первую степень ордена Славы . Потом пошла гарнизонная служба в Берлине. Ордена я даже не ждал. Сколько за войну народу к наградам представили, вы что думаете, все получили заслуженные ордена и медали? Несу службу спокойно, далеко не загадываю. Послали наш взвод на охрану хлебзавода. Мой солдат видит, как немкам, работницам завода, дают по «кирпичу» белого хлеба. Солдат, попросил буханку хлеба для нас у майора-интенданта, заведовавшего этой «богадельней». А в ответ услышал «Пошел вон!».
      Подхожу к этому майору и спрашиваю – «Что же вы, товарищ майор, воину- освободителю, награжденному двумя медалями «За Отвагу», хлеба не дали, а немецким б….. всем по буханочке отвалили». Он орет –« Молчать! Под трибунал! Как с офицером разговариваешь!» Ну я тоже сорвался, дал очередь из автомата в воздух . А майору сказал: «Давись, товарищ начальник нашим хлебушком». Развернулся и ушел назад к своим солдатам. Был бы я постарше, может и не поступил.
     Ночью меня особисты арестовали. Пришили –«покушение на офицера». Через неделю трибунал. Дали семь лет, с поражением в правах, но с сохранением правительственных наград. Из партии заочно исключили. Никто из командиров не заступился.  
    Кто ради еврея, с особым отделом «собачиться» будет? И поехал я, «Сибирь от снега очищать». Под Воркутой, первые два года на общих работах, вечную мерзлоту ломом долбил. Но выжил снова. Мой семилетний срок зеки называли «детским», мол,- «на одной ноге отстоять можно». Писал я Швернику, министру обороны – все бесполезно…Хорошо, что мать, наняла в Гомеле гражданского адвоката. Он, написал прошение о помиловании на имя главного прокурора Группы Советских Войск в Германии, и мне «скостили» четыре года. Редчайший случай в те годы.
       Я уже «доходил» на каторге от непосильного изуверского труда, когда бумага от прокурора пришла в лагерь. Начальник лагпункта вызвал к себе. Листает мое дело, спрашивает, где воевал, как с нормой справляюсь. А я с голоду шатаюсь. Он спрашивает – «Ну, что, еще годик у нас продержишься?». Головой мотнул отрицательно. Тут он и сообщает о решении прокуратуры. А мне что год, что пять, я чувствую, что больше недели не выдержу, загнусь.
       Перевел он меня грузчиком, на грузовик возивший стройматериалы, пожалел, значит, солдата. Там полегче было. Хоть в кузове крытом сидел, а не на ветру в поле, при пятидесяти градусах мороза, с кайлом в руках. Освободился из лагеря, приехал домой. На учет в военкомате поставили. Я написал просьбу о возвращении правительственных наград, так как по приговору суда их лишен не был. Через полтора года вызвали, отдали толстый конверт с сургучом. Смотрю, две Славы, еще два ордена, которые на войне не вручили, да три медали «за города». Документы сопроводительные, орденские книжки. Спрашиваю у военкома района – «А про третий орден Славы ничего не слышно?». Он от моей «наглости» дар речи потерял. Шипит мне – «Свободен!», лицо кровью налилось. А что ее искать, третью Славу, все равно посадили меня до указа, наверное и представление разорвали …Какая мне разница. Главная награда для окопника -  живым с войны вернуться.
       Провел я на передовой, в общей сложности, около года, остальное время в госпиталях и на формировках. Да и воевать конкретно я начал только с августа 1943 года. Так вот, я видел тысячи смертей, за период «моей войны», меня сотни раз должны были убить. Как выжил,- не знаю, за спинами не прятался, от передовой не увиливал. Но сказать, что не боялся смерти — не могу, она каждое мгновение рядом была. С мыслью, что все равно убьют, постепенно свыкаешься.
          Командуя взводом, мне приходилось,  посылать людей на смерть и самому их в атаки, на погибель вести. Фамилии многих из памяти стерлись, а вот лица солдатские, или как кто погиб — помню хорошо. Страшная доля – пехота. Когда слышишь от кого-то, что он четыре года в пехоте воевал и даже не ранен, понимаешь сразу, что на «передке» этот рассказчик не был. Максимум, на что пехотинец мог расчитывать, это три атаки. А потом — или в землю или в санбат. Мне повезло, но я два раза ранен и два раза контужен. Это только на северных участках фронта, где годами фронт без движения стоял, можно было продержаться в пехоте подольше. А в наступлении …Месяц в роте, так ты уже ветеран части и «хранитель боевых традиций».
   Я не сталкивался с явным антисемитизмом. Друг у меня был, так он любил подшучивать: «Матвей, один ты еврей в окопах сидишь» Я сразу «закипел», мол, оглянись вокруг. Рядом с нами полковая батарея стоит,  ею командует Кауфман, в батальоне был еще командир взвода Кац и пулеметчик по фамилии Берман, если я правильно помню его фамилию. А друг мой со смеху катается, доволен, что я «распсиховался». Нет, я не помню событий, когда меня по «пятому пункту» в армии дискриминировали. Может за глаза кто-то говорил на эту тему, но при мне- никогда.    Большинство солдат были славяне, но и бойцов из среднеазиатских республик в пехоте всегда было много. У нас еще татар и башкир много было.
      На передовой никому не интересна твоя религия, нация. Да и не успевали на эти темы поговорить. Там мысли одни, как бы до рассвета дожить, да о сухаре ржаном и котелке с кашей.
Скажу по поводу наград. Конечно, орден Слава или медаль «За отвагу» на груди – это, как визитная карточка или «знак качества активного участника войны. Но были тысячи!!! солдат и офицеров, комиссованных по ранению из армии в первые годы войны  не получивших никаких наград. В  начале войны негусто награждали. А они воевали не хуже нас, а может лучше. На их долю выпала самая тяжелая участь.
       Была такая примета. Кто «сидор» трофеями набил, того скоро убьет или ранит. Кроме кортика, был у меня только еще пистолет «вальтер», с инкрустацией. Отобрали при аресте. За чужим добром я не охотился. Это полковники фарфоровые сервизы собирали. Домой послал только павлинье перо в письме, пусть, думаю, на экзотику поглядят. 
  В Берлине, в какой-то немецкой конторе, стояли ящики с «Железными Крестами». Я сунул 2 горсти орденов в карман, в качестве сувенира, да и побежал дальше в бой.    Через месяц сидим с американцем- союзником, беседуем. Сержант здоровенный, с массивным перстнем на пальце. По-немецки он хорошо говорил. Предложил «махнуться на память». Снимает часы шикарные швейцарские с руки и подает мне. Объясняет, что это водонепроницаемые часы, выпущенные для офицеров флота. Я из галифе кресты достаю и отдаю ему. Союзник от радости, разве, что в пляску не  пустился. Спрашиваю, в чем дело. Он отвечает:
 – Это же целое состояние!
    Главный мой трофей, что  остался живой, пройдя через все испытания.