«ПУСТЬ ИДЕТ  И ТРЕТИЙ»

   Танкист-разведчик  Семен ЦВАНГ

 

Нас отправляли в августе на фронт.
Всех вместе, из одной семьи три брата.
Стал огненно-кровавым горизонт
И как вокзал был двор военкомата.

 

 Запекшаяся горечь на губах:
 Нас было трое - я один остался.
 Могила брата Йоси в Черновцах,
 А Фроима - в Оргееве молдавском.
 
 Четыре долгих года шла война.
 Четыре года горя и страданий.
 Храню я письма с фронта, ордена,
 А сердце гложет боль воспоминаний.
                                                                                                                                  
                                                                                                                                    на этом снимке  мне 18 лет. 
                                                                                                                                                      1942-й  год.
         Эти стихи я написал уже после окончания войны.                                                           
 А  летним днем 1941 года  вместе с другими парнями призывного возраста уходили на фронт два моих брата – Иосиф и Фроим. В числе сотен провожающих - моя мама, сестра ,  младший братишка и  я.                                                                                  
   
 После  напутствия призывникам военком взял в руки свежий номер  районной газеты  «Коммунар»   и зачитал  короткую заметку из редакционной почты под названием «Братья  - патриоты»:
   -  «Повестки о призыве в действующую армию получили два моих  родных брата. Категорически настаиваю направить и меня на фронт» Еще не зачитав  подписи под заметкой, военком обратился к присутствующим:
     -  Мать Семена Цванга здесь?
     Мама в недоумении поднялась со стула, а  я, сообразив, что речь идет о моем заявлении, сжал ее руку. Военком продолжал:
      - Только с   вашего согласия мы вправе разрешить вашему  семнадцатилетнему сыну пойти в армию. По закону он призыву не подлежит.
     Я еще сильнее сжал руку мамы. Наши глаза встретились.   Мама поняла, что не отступлю
от своего решения, а если  она возразит – убегу.
     - Два  моих сына идут на фронт, пусть идет и третий, - произнесла она, вызвав одобрительные аплодисменты.
       За какой-то час я, не помня себя от радости, в спешке побежал домой, собрал  все необходимое, успел вернуться в военкомат и стать в строй большой группы призывников. В тот же момент почувствовал   удар кулаком в бок.
    - Это тебе за то, что оставил маму! -  сердито произнёс брат  Фроим.
     Я тут же пристроился в другой ряд, подальше от  обозленного брата.
     Из  Балты до Первомайска на Буге мы шли пешком. Заночевали в местечке Кривое Озеро. Здесь когда-то родилась мама. Нас разместили в пустых классах начальной школы.
    Спали на полу. Я подстелил себе снятую со стены карту мира. Голова моя разместилась на  западном полушарии. Откуда мне было знать, что злые ветры  войны  действительно занесут меня далеко на запад.
   Только забрезжил рассвет, продолжили путь.  В Первомайске  мы стали свидетелями воздушного боя. Наш ястребок вышел из него победителем.
     В вагонах-теплушках добирались до Днепропетровска. Дважды  поезд бомбили. К счастью обошлось без потерь.
      В казармах 2-го запасного стрелкового полка  нам  выдали новую с иголочки форму, в том числе и шинели.
      После принятия присяги вручили под расписку черные, похожие на маленькие гробики медальончики, внутри которых заранее заготовленные в штабе справки с указанием фамилии, имени, года рождения и группы крови.
     Помню, старшина роты долговязый украинец Николай  Коцюруба, вручая мне винтовку образца 1881 года,  с улыбкой произнес:
   - Гвынтивка выще тебе, хлопче.
    Я попал в караульный батальон. Мы  нередко с вечера до утра  несли патрульную службу на площади  Карла Маркса.  Все чаще слышался далекий гром орудий. Фронт неумолимо приближался к Днепру.
     Во дворе части я  встречал своих земляков – Сережу Горобца, Мишу Резника, Леву Бейгельмахера, Исаака Шарея и других. Никто из нас не догадывался, что через неделю Лева и Исаак погибнут в бою, а Миша попадет в плен.
      Целую неделю мы охраняли радиостанцию, а потом  батальон  разместили за окраиной города  у хутора Диевка.  Нам велели выкопать индивидуальные окопы и затем соединить их траншеями..
     Вдали  ухали  пушки,   Средь бела дня в небе над нами появились  эскадрильи вражеских бомбардировщиков. Зенитчики открыли по ним огонь, но  вскоре замолкли.
     С наших позиций видно было, как один за другим «Юнкерсы» пикировали на городские кварталы. Днепропетровск заволкло черным дымом и языками пламени.
     Один из самолетов спикировал и на наши позиции, но вместо бомб над нами замельтешили сотни листовок. Оглядываясь по сторонам, чтобы никто не заметил, я  поднял  одну из них.  Жирным шрифтом выделялись слова: «Убивайте  комиссаров и евреев, сдавайтесь и возвращайтесь по домам. Эта листовка служит пропуском к свободе».
     Уверен, что и  другие бойцы читали эти листовки, так как в глазах  однополчан явно прослеживалось волнение и страх перед неизвестностью.
     Я  решил, что мне не остается ничего иного, как стоять насмерть в этом своем окопе, что он моя крепость надолго, а может быть и навсегда. Я  украсил стенки  окопа сосновыми ветками и вырезанным из газеты портретом Сталина.
     В первую же ночь на передовой  меня назначили дежурным. Командир взвода лейтенант Рябенко напомнил, что в наше расположение могут проникнуть немецкие диверсанты.
     Очень ответственно отнесся я к  дежурству и пристально вглядывался вдаль. И не напрасно.  Вдруг в  пятидесяти-ста метрах от траншеи   увидел что-то белесое. Подозрение вызвало то, что «оно» то поднималось, то опускалось, прижимаясь к земле.
    В какое-то мгновение «оно»  поднялось и двинулось в мою сторону.
    Щелкнув затвором винтовки, я  с  дрожью в голосе крикнул:
     - Стой! Кто идет?!
   Предмет моего  беспокойства не среагировал.  Голос мой прозвучал решительнее:
   - Стой! Стрелять буду!
       Издав какой-то шорох, подозрительный объект снова поднялся.  Я выстрелил в надвигающуюся цель. В это же мгновение послышалось дружный  залп солдат моего взвода.
    Из-за туч вышла яркая луна, и все мы облегченно вздохнули, увидев пробитый несколькими пулями огромный, промасленный лист бумаги – обмотку от ящика с боеприпасами.
    Мы  от всей души хохотали. Мой первый выстрел на войне никого не убил.
    До настоящего боя оставались считанные часы. На наши позиции  обрушилась лавина
вражеского огня. Я впервые увидел убитых и раненных товарищей. На моих глазах помкомвзвода сорвал  со своей гимнастерки петлицы, явно готовясь сдаться приближающимся гитлеровцам.
       Отстреливась от входящих в город немцев, в сумерках мы приблизились к Днепру.
      Мост был взорван. Горел коксохимзавод.
     Бойцы, опережая друг друга, бросились к стоящему у причала катеру. Сережа Горобец и мой брат Фроим вскочили на его борт. Катер тут же  начал отходить от берега. Фроим, увидев что я не успел забраться на катер, крикнул:
       - Подай приклад винтовки!
       Фроим и Сергей ухватились за приклад , а  я, вцепившись за   ремень  своей винтовки, барахтался в бурной воде до противоположного берега.
     Выйдя на сушу, я долго сушил  свою одежду.
     Наш полк, изрядно потрепанный в  первом бою, остался без кухни, продовольствия. Нас завели на колхозный склад, где высилась гора помидоров. Мы нажрались ими от пуза.
     Внезапно в нескольких шагах от нас вспыхнула жаркая перестрелка. Мы,  наскоро выбрав позицию, залегли и по приказу  лейтенанта Рябенко открыли огонь по группе автоматчиков. Позже выяснилось что, воспользовавшись суматохой, несколько немецких диверсантов, переодетых в нашу форму, переправились через Днепр с целью захвата плацдарма. Мы во время пресекли эту попытку.  На другой день отступающие части беспорядочно смешались и превратились в  неуправляемую  толпу.
    На перекрестке дорог мы увидели  рослого генерала, который с помощью штабных офицеров формировал новые части и наводил  строгий порядок в войсках. Наш батальон
в основном сохранился в прежнем составе.
    В  Павлограде  мы  несли караульную службу, охраняя важные объекты и патрулируя улицы города.
    Мне поручили охрану одного из пристанционных зданий  вблизи вокзала. Скорее всего, это был склад. Из его ворот часто выезжали  грузовые машины, крытые брезентом. Через час-другой  склад был закрыт и запечатан. А я с винтовкой наперевес  шагал взад и вперед по строго отведенному мне участку.
    Начальник караула, проверяя объект, еще раз напомнил, что свой пост я не имею права оставлять даже под угрозой смерти.
     Из черного рупора на столбе я услышал  мрачную  сводку Совинформбюро: «После тяжелых боев наши войска оставили город....»  Меня  охватило предчувствие   беды.
                                                                              
                                                                                     На снимке: мой брат Фроим Цванг, артиллерист.
 
     Через час меня должны сменить. А пока, стараясь успокоиться, вышагиваю вдоль кирпичной стены, считаю про себя: раз, два, три..., секунда за секундой, а всего надо три тысячи шестьсот секунд до смены караула.
      Мимо меня проносятся поезда.  Дикие паровозные гудки усиливают тревогу. Внезапно
      в небе послышался прерывистый гул моторов. «Юнкерсы» -  безошибочно определил я.
      Гул нарастал. Один за другим на вокзал  и городские кварталы со страшным воем пикируют стервятники. В какое-то мгновение смерч огня и дыма  пронесся рядом со мной.
     Что важнее, склад или моя жизнь? А спрятаться негде. Бежать?  Куда? Вокруг взрывы, огонь, дым, смерть.
      Дальше  ничего не помню…
     Первое ощущение  - монотонный перестук вагонных колес. Грудь и  левая рука стянуты
бинтами. Лежу на нижней боковой полке пассажирского вагона. Дышать трудно и больно.
     С трудом открываю глаза и вижу  склоненную надо мной  медсестру:
    - Проснулся, солдатик? – спросила девушка,  торопливо  достав из кармана халата блокнот и  карандаш, - Фамилия, имя? –  Я потянулся в  боковой карманчик брюк, чтобы достать медальончик, но медсестра опередила меня:
     - Не нашли у тебя медальон.
     Я назвал себя, и номер части.   Санитарный поезд   направлялся вглубь страны.
     Лечился  в госпитале, а  после излечения снова на фронт, на этот раз в 25-й танковый корпус, 111-ю бригаду, бойцы которой   держали оборону в районе Чижовки на окраине Воронежа.
 Меня  направили во взвод разведки.
     Часто приходилось участвовать в разведке боем в полном взаимодействии с танкистами.
      После одной  такой  вылазки в тыл противника, во время которой взяли «языка», уставшие но довольные мы вернулись в свою часть. Тут же ко мне подошел сухопарый, спортивного сложения  капитан в синем комбинезоне:   В нем я узнал комбата Алексея Королева:
       - Видел тебя в бою, - сказал он, -  хотел бы, чтобы ты стал комсоргом батальона. Если согласен, завтра же представлю тебя  и  - вперед.
   Приняв мое молчаливое согласие, Королев  добавил:
    - Учти, Комсомол, пока сам не надышишься броней и газойлю, танкистом не станешь.
    Алексей Королев оказался прав. В боях за станцию Чеповичи, а также    за освобождение  Новоград - Волынска  взаимозаменяемость  здорово помогла. Первую свою медаль «За отвагу» я получил за то, что заменил в бою,  выбывшего по ранению  радиста.
       25-й танковый  Новоград-Волынский ордена Суворова корпус стал  для меня родным.
Он прошёл  с боями от стен Сталинграда до Берлина и Праги. В истории Великой Отечественной  наш корпус известен самым глубоким прорывом по  немецким  тылам. И во время этого легендарного рейда вышел  в район ставки Гитлера. Об этом рейде был создан художественный фидьм.   Командир нашего разведбата  капитан Якушев в мае 45-го пленил под Прагой  командующего армии РОА генерала  Власова.  Мне довелось воевать не только в 111-й , но и в 175-й танковой бригаде нашего корпуса.
    В конце марта 1944 года ,  услышав по радио, что мой город Балта освобожден, я  поделился радостью с  начальником политотдела подполковником Кравченко. Мне  в штабе выписали  проездные документы и пожелали  счастливой встречи с родными и близкими.
     Город еще дымился, у парка, на улицах и под мостом подбитые и сожжённые немецкие танки. И первые встречи с уцелевшими в гетто земляками, с женой  старшего брата Машей и племянницей Раечкой. От них, переживших ужасы гетто,  узнал, что моя мама, сестра и младший братишка успели эвакуироваться.
      Вечером стучусь к  родной тете Иде Цванг.
     - Кто это? – спросила она.
     -  Это я - Сёма , ваш племянник.
    - Неправда! Сёма погиб.  – взволнованно произнесла тетя.
   Оказывается, на меня уже успели выписать похоронку.
     Все же  я сумел убедить тетю, что перед ней живой племянник. И тут я все понял. Моя   мама тоже  Ида Цванг.  Поэтому  письмо принесли тёте с таким же именем и фамилией.
     Вероятно, 28 сентября  1941 года санитары, найдя меня заваленного и бездыханного, извлекли мой медальон и сдали в штаб, а похоронная команда убедилась, что я еще живой.  Мои догадки подтвердил позже мой брат  Фроим, которому еще в Павлограде сказали, что я убит. Такое на войне случалось нередко. 
     Почти за тысячу фронтовых дней я несколько раз был на  краю гибели, попадал  в  немыслимые ситуации
      Зимней ночью в  конце декабря 1944-го года    наш танк остановился у взорванного моста через реку Случь. При свете луны мы увидели повисшую на железной арматуре штабную  машину. Она вот-вот могла сорваться в пропасть. Из  неё раздавались крики о помощи.
     Тут же командир танка Александр Воловик зацепил тросом  крюк машины и вытащил её.
 В ней оказалось   несколько офицеров  и солдат. Они горячо благодарили нас и  подарили  две бутылки  французского шампанского, захваченного  на немецком складе в освобожденном Житомире.
    Утром следующего дня я  случайно встретил  родного брата Иосифа, который служил в политотделе 1-го кавкорпуса.  Радости то сколько!
   - А мы могли бы и не встретиться, - сказал  брат. Прошлой ночью  наша машина чуть не сорвалась в пропасть. Спасибо танкистам, выручили.
     Узнав, что  в числе спасителей был и я, Иосиф поспешил поделиться этой новостью со своими сослуживцами.
      На всю жизнь врезались в память бои на Дуклинском перевале. Командование
вероятно, планировало сходу преодолеть этот горный массив, выйти на границу с  Чехословакией,  в расчете, что чехи поднимут против немцев народное восстание и  развернется мощное наступление по всему фронту.
     Наша бригада на Дукле шла на прорыв вместе с частями 1-го гвардейского кавалерийского корпуса и подразделениями чехословацкой армии генерала Свободы. Бои сложились для нас неудачно, мы  не привыкли вести бои в горах. . Немцы остервенело сопротивлялись. Наши танки нередко попадали в засаду.
  Ночной бой в горах производил ошеломляющее впечатление. Каждый танковый выстрел звучал так, что  казалось, горы обрушатся на нас. Нитки трассиров, осветительные ракеты, громовые вспышки  орудий, факелы горящих танков -   пугающее зрелище.
.    Помню, мы попали  в  засаду,  немецкая пехота внезапно атаковала нас.  Кругом трупы, горящие  

Т-34., взрывается боеукладка. Уцелевшие танки, пытаясь маневрировать на узкой горной дороге, открыли ответный огонь, но укрыться было негде. На наши головы обрушился шквальный огонь своих и чужих.

На снимке: Встреча на фронте с братом Иосифом    
Я – слева. Февраль 1944 года.

 

    Танк, с  брони которого я успел спрыгнуть на дорогу,  был зажат между двумя подбитыми «тридцатьчетверками» и двигался вперед – назад. Механик – водитель  не мог  развернуть машину  и вывести её  подальше от горящей  рядом. Слышу гортанные крики, приближающихся немецких солдат. Я лег  правее  танка, и лихорядочно, стреляя из автомата по наступающим немцам, повторял –«Боже! Если ты есть, спаси!». Представляете, что это было за побоище, если  такой фанат и коммунист, как я,  впервые в жизни вспомнил о Боге...В момент всё затихло. Атака отбита. Не знаю, чьи пули поставили точку
в этом бою, мои, или радиста-пулеметчика танка,
но мысль о том, что Карпаты могут стать моей могилой развеялась.
     Мы оказались в окружении. Несколько дней были без воды и еды. Вырыли одиночные  окопы. Вся местность  вокруг простреливалась.  Даже   раненых не могли вынести в безопасное место... Внизу находилось озерцо, к нему вел крутой спуск. Чтобы добыть воду вызывали добровольцев, поскольку задание считалось смертельным. Каждый второй, отправившийся за водой,  погибал или был ранен.  
     Спуск к озеру немцы и ночью  простреливали. Наступила моя очередь спуститься к озеру. К веревке привязали 15 фляг, и я, где ползком, где перебежками добрался до кромки воды.  В воде при вспышках осветительных ракет  увидел разлагающийся труп. Затошнило. Я с брезгливостью  набрал   воду во фляги и пополз обратно.  Но  когда стали делить воду,   пить не смог. Только поднесу флягу к губам - перед  глазами торчащие из воды ноги убитых.
    Со стороны линии фронта наши подняли аэростат для корректировки артогня, но прилетел «мессер» и сбил  наблюдателя.
   Бои на Дуклинском перевале оставили страшный след в моей памяти. Когда нас вывели  на переформировку в Польшу, я с трудом поверил, что остался в живых...
     По территории Польши,  в районе Кракова наша часть развивала наступление. Порой немцы оставались у нас в тылу или отступали параллельно нашему маршруту.
     Морозной ночью, измотанные боями, смертельно уставшие, мы решили в первом же хуторе
отдохнуть, отогреться. Не зажигая огня, вошли в  большой приземистый дом. Сразу же на нас пахнуло теплом и резким запахом пота, дыма .   Слышался громкий храп  спящих на полу людей.
     Мы тут же улеглись  у входа. Моя голова уместилась на чьем-то сапоге. Мой  друг Шурка  Кравчук решил закурить и дважды чиркнул зажигалкой. В какой-то  миг я успел заметить, что комната заполнена  спящими  немцами.
     Я  шепотом  сообщил об этом Шурке, а тот другим членам экипажа. Мы тихо выскользнули из дома и поспешили к своему танку. 
       Александр Воловик развернул башню и несколькими снарядами ударил по дому. Оказалось, что и в других трех домах тоже были гитлеровцы. Мы их  добивали автоматными очередями. Вряд ли  кому-то из их них удалось уцелеть.
    Помнится  еще одна ночь перед наступлением. Наши танки расположились у края села.
 В одной  из хат мы допоздна пели песни под аккомпанемент гитары старшего лейтенанта  Балакирева.  Сквозь сон слышу далекий хлопок орудия и нарастающий вой снаряда.   
      Взрыв. Беспамятство. Открыл глаза. Надо мной звездное небо, слышу стоны раненых, рядом несколько убитых, в том числе хозяева хаты. Старший лейтенант Балакирев с оторванными ногами. Меня же и на этот раз смерть миновала.  Этим же мартовским утром,  через два часа после артподготовки, наш  корпус пошел вперед.   В разгаре боя увидел  группу немцев и открыл по  ним огонь из автомата.
    В этот момент, что - то горячее больно обожгло лицо. На рукаве шинели кровь. Осколок  мины разорвал мне правую щеку, выбил зубы. Ко мне поспешил  военфельдшер Жданов и перебинтовал рану.
     - Немедленно в медсанбат!
    Рана  долго не заживал. Два месяца лечился в ровенском военном  госпитале.
    По выходу из госпиталя меня направили в 175-ю танковую бригаду комсоргом мотострелкового батальона  МБА, а в шутку мы называли его «Амба», наверно потому, что  в бой  шли на открытой броне танков и все пули да осколки - наши.
      Стремительное продвижение  фронта к немецкой границе  неоднократно тормозилось.  Немцы, оставшиеся  за нашей спиной, выходили на запад большими  войсковыми группами, и  безнаказанно расправлялись с нашими тыловыми подразделениями.  Заметно стирались понятия – тыл, фронт.
     К старой польско-германской  границе мы шли всю ночь пешим строем и  без боя заняли немецкий городок.  В домах работало электричество и телефонная связь. Мы, не снимая шинелей и ватников,  упали на перины  и заснули мертвым сном.  Казалось,
цель   достигнута – вот она , Германия!  Тылы  безнадежно отстали.  Солдаты резали брошенный немцами скот, свиней, и жарили мясо на кострах. А в подвалах находили
такие вкусности, о которых и мечтать не могли. Но скоро «закончился праздник на нашей улице».
  Мы зашли в  город Губен, и  встретились там с жестоким сопротивлением немцев. Тогда я записал в  блокнот пришедшие на ум стихотворные строки:
 
        О, сколько  горя натворил ты город Губен,
        О, сколько погубил моих друзей.
 
         Застряли мы в Губене месяца на полтора, сражались в окружении, отрезанные от своих тылов. Часть города у немцев, часть у нас. Не было единой линии фронта,  все смешалось. Скажем так : один квартал у нас, а два других, тот что перед нами, и тот что позади нас – у немцев. Кормились только тем, что могли добыть из магазинов и складов под огнём немецких снайперов.  Немцы чувствовали себя хозяевами положения, вели себя дерзко и нагло. Еще бы! Сам фюрер побывал у защитников города, вдоновляя их
сражаться насмерть.
      В Губене рукопашные схватки  стали обыденностью. Как-то пошли за провиантом,  вдруг выскакивают из засады немцы.  Одного из наших сразу убили, другого тяжело ранили. В ход пошли приклады, ножи, штыки.  С нами был десантник  Михаил Швец. Он  убил в рукопашном  бою шесть немцев, а двоих я. Был момент, когда в батальоне оставалось  чуть больше 50 человек. Оборону с нами держали    технари, повара, писари, парикмахеры, «безлошадные» танкисты..
      И даже наш «особист» капитан Логинов в Губене взял в руки ППШ и  пошел в бой.
И все равно мы несли потери, которые нечем было возместить.
    Мне пришлось  однажды командовать «ротой», в которой было со мной  десять человек. Немцы  почти рядом. Громко крикнешь – услышат. Иду по траншее,  у пулемета  боец – «тыловик», я поговорил с ним, старался  морально поддержать его, мол, надо выстоять. Проходит какое-то время, и мы  не досчитываемся этого пулеметчика. Ночью немецкие лазутчики  утащили парня.  А утром «концерт по заявкам», фрицы заставили  этого пленного пулеметчика выступить по громкоговорителю. Он, заикаясь, дрожащим голосом  кричал –«Славяне! Переходите к немцам. Здесь хорошо!»...
      Увереннее мы почувствовали себя, получив  существенное пополнение. Благодаря этому  весь город оказался в наших руках..
      Запомнился  мне   концерт  в одном из городских подвалов. Приехали московские артисты в самое пекло. Выступала   артистическая   фронтовая бригада  со знаменитым конферансье Гаркави.
     Последние дни войны -  тяжелейший  период. Фронт был везде.
Чем ближе к Берлину, тем  тяжелее были  потери. Современные историки утверждают, что в боях за Берлин мы потеряли свыше 800 тысяч солдат и офицеров, а я думаю, что эта  цифра занижена
     Мы наступали на участках, где  все было заранее пристреляно и подготовлено к обороне.  Немцы  были стойкими и хорошо обученными солдатами. Весной 1945 года под Берлином они предпочитали смерть плену.. Наши танкисты  опасались продвигаться вперед без прикрытия автоматчиков. От «фаустников» не было никакого житья
    Много народа погибло из-за отсутствия связи и несогласованности  между различными подразделениями. Неразбериха. Никто толком не знал, где какая бригада или полк.  На подступах к  Берлину  на моих глазах  погиб целый стрелковый батальон от массированного залпа своих же «катюш». Страшно было смотреть на  поле, усеянное трупами более двухсот молодых, стриженных «под ноль» ребят. Как декорация для фантастического фильма....
     На подходе к Луккенвальдэ едва мы  заняли позиции,  по нам ударила  своя  же тяжелая артиллерия, а под утро  пробомбили свои же ПО-2 . Восемь убитых бойцов.
    Так называемые «остаточные группы» недобитых немцев, выходящих из окружения, лютовали в наших тылах. На  подступах к Берлину в лесу мы увидели  жуткую картину -  свыше тридцати убитых   штабных  офицеров в звании от капитана и до полковника.
 У некоторых золотые погоны, растегнутые кобуры.  Видимо   немцы застали  их врасплох и перестреляли.  
  Гибель боевых товарищей, друзей, ветеранов бригады всего за неделю, день,  час до Победы отзывалась болью в сердце.
     Погиб один из лучших танкистов  москвич   Мушков. Не стало  десантника Вани Собакина. Он - «живая легенда», солдат, всегда увешанный трофейным оружием и гранатами. О его подвигах  была выпущена листовка.
    Мой  лучший друг - разведчик Ленька Ермаков, узнав, что немецкий  пулемет остановил наше продвижение на лесном перекрестке, сам решил с ним справиться. Такое и раньше было ему по плечу. Отчаянный был парень- дальневосточник. На этот раз  уничтожить расчёт вражеского  крупнокалиберного пулемёта не удалось..
 И всего лишь за десять дней до окончания войны  Ленька погиб.
      В составе 25-го танкового корпуса   встретил  я День Победы в столице Чехословакии Праге.
      Мои награды - три боевых  ордена, и две медали  «За отвагу».
    Война прошла через мое сердце, оставила  свои отметины осколками, пулями, глубокой скорбью  о  погибших друзьях, родных и близких.
       Волею судьбы, почти  через полвека после  Победы я оказался в Израиле.
       Помню, 9 –го мая  1992 года в  памятный для всего мира день бывшие фронтовики -  новые репатрианты  по давней традиции  вышли в орденах и медалях на городскую  площадь  Коренные израильтяне недоуменно улыбались. Нередко мы  слышали на ломаном  русском обидные возгласы:
      - Победил Америка,  не Руси!
      Еще обиднее, что в начале девяностых такого мнения придерживались и  некоторые правительственные круги  Израиля.
       Ветеранские организации  при широкой поддержке прогрессивной общественности  добились  признания  в стране на официальном уровне  праздника Дня Победы  9 мая. Этому способствовали  митинги, демонстрации, русскоязычная пресса и радио «Река».
       Свой, пусть и скромный вклад внес в борьбу за права бывших фронтовиков и я. Инициативная группа «Эхо Победы», созданная мной из  бывших фронтовиков,  распостраняла  в районе большого Тель-Авива  свои листовки. В одной из них  были и такие строки:
     «Без нашей Победы не было б ни евреев, ни еврейского государства, ни самого Кнессета».
  . Факты свидетельствуют о том, что во Второй Мировой непосредственно в боях против гитлеризма в армиях союзных войск участвовало свыше двух  миллионов евреев, из них полтора миллиона из республик Советского  Союза. Свыше 200 тысяч евреев погибли на полях сражений.
    
В работе над  этой книгой   мне  помогли личные беседы с воинами-фронтовиками, их
 родственниками живущими  г. Ашкелоне и других городах Израиля. Я благодарен моему другу Григорию Койфману за   предоставленную мне возмомность  использовать его  интервью  с ветеранами  войны  в  интернетовском сайте «Я помню»  www.iremember.ru
    Войди же, юный друг, в  эту книгу живой памяти, о тех, кого я  знал, с кем  рядом шагал по дорогам  Второй Мировой.